Эммануил Александрович Дмитриев-Мамонов

Эммануил Дмитриев-Мамонов
Эммануил Александрович Дмитриев-МамоновАвтопортрет 1840—1850-х годов
Дата рождения: 7 (19) января 1824
Место рождения: Москва
Дата смерти:  30 декабря 1883 (11 января 1884)
Место смерти: Санкт-Петербург
Подданство: Российская империя Российская империя
Жанр: портрет
Учёба: императорская Академия художеств
Стиль: реализм
Звания: художник портретной живописи (1858)
Commons-logo.svg Файлы на Викискладе

Эммануи́л Алекса́ндрович Дми́триев-Мамо́нов (или Мамо́нов[1]) (7 [19] января 1824[2], Москва — 30 декабря 1883 [11 января 1884], Санкт-Петербург[3]) — художник-портретист, сын художника-баталиста А. И. Дмитриева-Мамонова, известен живописными и графическими портретами Н. М. Языкова, Н. Ф. Павлова, К. С. Аксакова, А. С. Хомякова, П. В. Нащокина, П. В. Киреевского и других. Автор нескольких портретов Гоголя, отличавшихся, по словам современников, большим сходством с оригиналом[4]. Менее известен как книжный график и мастер карикатуры.

Историк литературы и искусства[5], мыслитель, публицист, близкий к славянофильству. Позднее сблизился с М. А. Бакуниным и представлял либеральное крыло в славянофильском лагере. Один из последних друзей Н. В. Гоголя[6]. Двоюродный дед Марии (Скобцовой)[7].

Большинство источников высоко оценивает качество изобразительных работ художника[7][8][9][10], в то же время некоторые издания характеризуют его творчество как творчество художника-дилетанта. Личность Э. А. Дмитриева-Мамонова и его творческий путь до настоящего времени изучены недостаточно полно[11].

Отец художника А. И. Дмитриев-Мамонов, портрет кисти О. А. Кипренского

Биография и творчество

Будущий художник родился в семье Александра Ивановича Дмитриева-Мамонова (1787—1836), участника Отечественной войны 1812 года, впоследствии генерал-майора, и фрейлины Софьи Ивановны Яфимович (1795—1863)[комм. 1][12][13][14]Кроме Эммануила, в семье были четыре сестры: Татьяна, Елизавета, Наталья и Софья; а также братья Михаил, Александр и Ипполит. Ипполит впоследствии также стал художником, но художником-декоратором и карикатуристом.

Первоначальное художественное образование Эммануил получил у отца. Александр Иванович был график и живописец-баталист, директор военно-топографического депо, один из основателей петербургского «Общества поощрения художников» (1821 г.). Отец умер, когда сыну было двенадцать лет. В 1840 году Эммануил поступил на юридический факультет Московского университета, где учился с сыновьями Авдотьи Петровны Елагиной Николаем и Андреем. В это время он сблизился и на всю жизнь подружился с их старшим братом Василием Алексеевичем Елагиным[15][16].

Учёбу в Московском университете юноша чередовал с занятиями в петербургской Академии Художеств[17]. В 1850-х годах Эммануил учился в Московском училище живописи и ваяния, после чего стал профессиональным художником-портретистом в отличие от своего отца, который так и остался в какой-то мере художником-любителем[8]. Впрочем, из-за своеобразной творческой манеры художника некоторые источники называют художником-дилетантом и самого Эммануила Александровича[18][19][20][21], поскольку значительная часть творческого наследия художника была написана им в 1840-е годы, то есть до получения формального образования.

Художнику на самом деле удавалось запечатлеть характерные черты своих персонажей. Вскоре он стал весьма востребованным специалистом портретной живописи, имеющим значительный авторитет в среде московской аристократии[8].

П. В. Киреевский. Э. А. Дмитриев-Мамонов на этом портрете продемонстрировал заметный отход от романтической традиции в трактовке образа писателя[22]

Он написал портреты многих известных русских писателей и общественных деятелей, в том числе Н. В. Гоголя, Н. Ф. Павлова, К. С. Аксакова, А. С. Хомякова, П. В. Нащокина, П. В. Киреевского, Н. М. Языкова и многих других. В начале 1840-х годов он сблизился с будущими славянофилами — крупнейшими русскими общественными деятелями того времени, встречавшимися в салоне А. П. Елагиной и доме Сергея Тимофеевича Аксакова. Художник стал создателем «Елагинского альбома», где изобразил всех ведущих деятелей славянофильства в большинстве своём в нескольких вариантах. С альбома А. П. Елагиной была переснята в общей сложности 101 фотография различных портретных рисунков Э. А. Дмитриева-Мамонова[23].

Эммануил Александрович стал «своим» художником у славянофилов подобно тому, как К. А. Горбунов был «своим» художником в кружке А. И. Герцена — В. Г. Белинского[24].

В 1858 году Петербургская Академия Художеств удостоила Э. А. Дмитриева-Мамонова звания художника портретной живописи[17]. По оценке современников, Эммануил Александрович был «художник и мыслитель замечательный»[7]. Более всего они ценили его портретную живопись, хотя художник делал и пейзажные зарисовки[25], писал исторические картины, натюрморты[21], а из переписки Аксаковых и А. С. Хомякова можно косвенно судить об интересе славянофилов и Дмитриева-Мамонова к эскизам церковной архитектуры, к церковной живописи, узнать об иллюстрациях художника для азбуки[комм. 2]. Историк П. И. Бартенев вспоминал, что Э. А. Дмитриев-Мамонов изготовлял виньетки для обложки его книги[15].

Исследователь А. М. Пентковский обращает внимание на то, что Эммануил Александрович был частым гостем салона А. П. Елагиной, матери его друга Василия Елагина и его сводных братьев Киреевских. Отец братьев, Василий Иванович Киреевский, в своё время был «убеждённым масоном». В свою очередь, и отец художника, Александр Иванович Дмитриев-Мамонов, был мастером стула московской ложи «Ищущих манны» и не прерывал связей с масонством до конца жизни. Ставя в зависимость два этих факта, исследователь не делает никаких выводов относительно предполагаемого масонства самого Эммануила Александровича[19].

В конце 1840 — начале 1850 годов художник принимал участие в славянофильском кружке не просто как сторонний наблюдатель, а как деятельный и заинтересованный участник. В 1852 году московский генерал-губернатор А. А. Закревский составил официальный надзорный список славянофилов, куда попал и Э. А. Дмитриев-Мамонов[17]. Но художник рисовал не только славянофилов или людей близких к их кругу. Известны его рисунки Т. Н. Грановского, М. А. Бакунина, А. И. Герцена, К. П. Брюллова, Н. А. Мельгунова — людей отрицательно или индифферентно относившихся к славянофильской доктрине.

В некоторых случаях портреты Дмитриева-Мамонова восполняли исследователям недостаток биографических сведений о том или ином историческом персонаже. Так, Н. А. Раевский, описывая последние годы П. В. Нащокина, обращался к иконографии пушкинского друга: «Ещё более показателен портрет маслом работы Э. А. Дмитриева-Мамонова, хранящийся в Государственном историческом музее в Москве. Он датируется концом 40-х — началом 50-х годов. По словам Г. И. Назаровой, „нельзя не заметить разницы в выражении лица Нащокина. На ранних портретах — очень пристальный, живой взгляд; на портрете Дмитриева-Мамонова Нащокин — человек, уже во многом изменившийся не только внешне, но и внутренне. В задумчивом взгляде его умиротворённость и печаль“. Прибавлю от себя — у Павла Воиновича на этом портрете лицо преждевременно состарившегося, понурого, несомненно больного человека…»[26]. К этому же методу обращалась и Г. И. Назарова[27].

1850-е годы отмечены первыми публичными выступлениями Эммануила Александровича в печати. Это преимущественно искусствоведческие работы, но и не только. В 1858 году Дмитриев-Мамонов поставил свою подпись под коллективным письмом с протестом против антисемитских выступлений П. М. Шпилевского и В. Р. Зотова в петербургском журнале «Иллюстрация». Письмо с протестом было опубликовано в журнале «Русский вестник». Наряду с ним письмо подписали Аксаковы, Н. Г. Чернышевский, И. С. Тургенев, К. Д. Кавелин, С. М. Соловьёв, М. Н. Катков, всего 48 литераторов, учёных и общественных деятелей[5].

Михаил Бакунин, 1864.Флоренция. Рисунок Э. А. Дмитриева-Мамонова

В 1860 году художник в качестве пенсионера Академии Художеств покинул Россию и надолго поселился в Италии, наведываясь в Париж и Дрезден. Но и в эти годы он не порывал связей с Родиной, писал картины на русские темы, следил за ходом крестьянской реформы. «Моё поле — русская история и русская жизнь», — сообщал он в письме Н. А. Елагину[17].

В эти годы художник сблизился с русской революционной эмиграцией, в частности с М. А. Бакуниным (известен его портрет Михаила Александровича), и даже с марксистами. В рукописной родословной Э. А. Дмитриева-Мамонова, хранящейся у его потомков, сказано: «Сначала славянофил, потом бакунинец»[28].

В Риме в середине 1860-х годов по-прежнему существовала колония русских художников: М. П. Боткин, Ф. А. Бронников, А. А. Щедрин. Здесь Дмитриев-Мамонов встречался с юной дочерью А. И. Герцена Натальей (Татой), также художницей[29]. Жена Дмитриева-Мамонова Ольга Александровна была учительницей дочери А. И. Герцена Ольги Герцен. Это было в Италии в 1864 году. Эммануил Александрович познакомился с украинской писательницей Марко Вовчок, близкой к революционному движению, с гарибальдийкой А. Н. Якоби. О его интересе к марксизму сообщал племянник Дмитриева-Мамонова художник А. Н. Волков-Муромцев. В работах бывшего славянофила появилась курьёзная псевдомарксистская терминология «исторический капитал», «исторические проценты»[30].

Интерес художника к марксизму объясним интересом к европейской научной и философской мысли в целом. Это был и интерес к Гегелю, Шеллингу, Давиду Штраусу. Эммануил Александрович выписывал из России статистические сборники. В конце 1860-х — начале 1870-х годов возобновляются выступления славянофильского публициста в печати. После возвращения в Россию стало ясно, однако, что радикализм его воззрений не пошёл дальше народнических социологических построений, но даже при этом интерес бывшего славянофила к учению Маркса следует признать явлением исключительным[31].

В 1874 году художник вернулся на родину, остановившись в Дерпте, где проживало семейство его друга В. А. Елагина. После смерти Василия Алексеевича в 1879 году семейство Дмитриевых-Мамоновых переехало в Петербург. В столице Дмитриев-Мамонов общался преимущественно с К. Д. Кавелиным; в последние годы Эммануил Александрович много болел и скончался 30 декабря 1883 года[32][3].

Образ Гоголя

Гоголь Дмитриев-Мамонов.jpg
Эскиз головы Гоголя.jpg
Gogol karandash.jpg
Гоголь Э. А. Дмитриев-Мамонов.jpg
Гоголь и Брюллов.jpg
Гоголь Э.Дмитриев-Мамонов.jpg
Гоголь рисунок Дмитриева-Мамонова.jpg
1. Портрет читающего Гоголя, 1839; 2, 3. Портреты из архива М.В.Беэр; 4. Литография 1852; 5. Гоголь и Брюллов; 
6. Гравюра на дереве; 7. Портрет из архива С.А.Рачинского

Одной из самых больших заслуг Э. А. Дмитриева-Мамонова считают создание нескольких графических портретов Н. В. Гоголя[10]. Мнение о том, что до нас дошло всего три таких портрета, написанных Дмитриевым-Мамоновым[33][34], приходится признать ошибочным. Графических портретов Гоголя его авторства существует не менее семи, без учёта гравюр и литографий с его работ Ф. А. Брокгауза, В. Бахмана и других.

Гоголь, читающий «Мёртвые души»

Первый портрет Гоголя юный Эммануил написал в пятнадцатилетнем возрасте на вечере у Нащокиных, где происходило чтение начальных глав ещё не оконченных к тому времени «Мёртвых душ». Чтение происходило во время первого приезда Гоголя из Италии в Россию осенью 1839 года. Об обстоятельствах этого чтения ничего не известно. О том, что это чтение было в доме Нащокиных, сообщил искусствовед Н. Г. Машковцев[33]. Гоголь вернулся в Москву 26 сентября 1839 года. Чтение «Мёртвых душ» происходило в нескольких московских домах: у Аксаковых, у И. В. Киреевского, у М. П. Погодина. Но о чтении у П. В. Нащокина гоголевед Ю. В. Манн, подробно изучавший историю всех гоголевских чтений, не сообщает ничего[35].

Между тем известно, что 14 октября, перед чтением у Аксаковых, Гоголь был у Нащокиных, там же были Погодины, возможно, М. С. Щепкин. После этого Гоголь, П. В. Нащокин и М. С. Щепкин приехали в дом Аксаковых, где и состоялось известное чтение первой главы «Мёртвых душ» и пьесы «Тяжба», о котором впоследствии вспоминали многие мемуаристы[26]. Если Гоголь не читал в этот день «Мёртвые души» дважды, то такое чтение могло произойти во время одного из других посещений Гоголем дома Нащокиных.

Н. Г. Машковцев сообщал, что портрет Гоголя написан пером[33], другие авторы утверждают, что портрет создан карандашом[36][37][38]. М. Н. Сперанский, профессор Московского университета, писал об этом портрете в 1909 году: «Рисунок, несомненно, с натуры; очень живо схвачена хитрая улыбка Гоголя во время чтения. Оригинал у А. А. Журавлёва (в СПб.). С него есть редкая литографияКадушина и не вполне удачная гравюра В. Боброва»[36] (имеется ввиду офорт В. А. Боброва по рисунку Дмитриева-Мамонова от 10 апреля 1886 года[37]). Портрет читающего Гоголя считается самым значительным среди других гоголевских изображений, потому что представляет Гоголя в действии[33]Лия Певзнер считает, что портрет Гоголя 1839 года, — это портрет дилетанта, хотя «автор рисунка учился в Академии художеств»[38].

Но пятнадцатилетний художник в то время ещё не обучался в Академии художеств и действительно был художником-любителем. Профессиональное образование он получил лишь в 1850-е годы[8]. Тем не менее, юному Дмитриеву-Мамонову удалось уловить и запечатлеть мимику читающего писателя, способного, как известно, к актёрскому перевоплощению, его неподражаемую лукавую усмешку, изобразить его позу и жест. Это единственный портрет, на котором Гоголь представлен волевым, а не созерцательным. Именно с него ведёт своё начало галерея основных портретов гоголевской иконографии, писал Н. Г. Машковцев[33].

В другой работе, посвящённой гоголевским портретам, Лия Певзнер говорит: «Современники писали, что Гоголь обладал незаурядным актёрским талантом и для друзей читал свои сочинения в лицах, играл их, как на сцене, с паузами, меняя ритм речи и интонации. Такого Гоголя мы видим в рисунке московского художника Э. А. Дмитриева-Мамонтова, сделавшего его с натуры в доме Нащокина. Для широкого круга читателей это совсем неизвестный Гоголь»[39].

Загадка литографированного портрета и парадоксы его популярности

Книга М.Н.Сперанского «Портреты Н. В. Гоголя»
Михаил Сперанский

О создании второго портрета Гоголя в 1848 году сохранилось свидетельство Веры Аксаковой в письме к отцу С. Т. Аксакову: «После обеда пришёл Мамонов и нарисовал Гоголя удивительно похоже, без всякой карикатуры < … > Мамонов насмотрелся на него и хочет нарисовать его ещё, только повеселее <…>». Как явствует из письма, этот карандашный рисунок создавался не с натуры, а в отсутствие писателя, который пришёл к Аксаковым несколько позже[4]. Сохранился ли этот рисунок до настоящего времени — неизвестно. Вера Аксакова в последующей переписке о литографии Дмитриева-Мамонова 1852 года не вспоминала рисунок 1848 года.

Дальнейшие работы гоголевского цикла представляют собой литографированный портрет и карандашные эскизы к нему. Автолитография выполнена спустя две недели после смерти Гоголя (в правом нижнем углу указана дата — 5 марта 1852 г.). Среди гоголеведов нет полного единодушия относительно того, когда был создан карандашный рисунок, по которому создавалась посмертная литография[36]. В частности, комментаторы издания «Гоголь в воспоминаниях современников» 1952 года считают, что «речь идёт об автолитографии, сделанной Э. А. Дмитриевым-Мамоновым после смерти писателя по его портрету, нарисованному художником за две недели до смерти Гоголя — 5 февраля 1852 г., а не 5 марта, как иногда ошибочно указывается (см. „Русская старина“, 1902, № 9, стр. 486)»[40].

В то же время нередки упоминания того факта, что автолитография создана по рисунку 1840-х годов[33][41][42][36]. В «Русской старине» в 1902 году был опубликован материал историка литературы П. А. Висковатова «Из рассказов А. О. Смирновой-Россет о Гоголе». В комментариях к своим записям Висковатов сообщал возможную причину двойной датировки портрета. Со слов Дмитриева-Мамонова он писал, что Эммануил Александрович часто виделся с Гоголем накануне его смерти и ещё 5 февраля, то есть за две недели до его кончины, «снял с писателя карандашом известный профильный портрет»[37].

Далее Висковатов сообщал, что в Дерпте, где он состоял профессором русской словесности местного университета, художник подарил ему карандашный набросок Гоголя, сделанный с натуры. «Это только голова — и художник объяснил, что галстук и часть тела, вырисованные больше на печатных экземплярах, были сделаны позднее». Кроме этого Дмитриев-Мамонов подарил Висковатову и саму литографию с изображением Гоголя. «На ней дата: 5 марта 1852 г. Когда я спросил, что же это значит? Гоголь-то умер 21 февраля, то Мамонов объяснил это просто ошибкой: «Надо бы пометить 5 февраля». Карандашный набросок головы Гоголя, являлся, судя по всему, одним из двух эскизов к московской литографии 1852 года. Висковатов писал об этом наброске: «Находящийся у меня карандашный портрет типичнее, жизненнее известного всем печатного экземпляра»[37]. Таким образом, дата 5 марта может означать время окончания работы над литографированным портретом, тогда как два карандашных рисунка могли быть созданы приблизительно за месяц до этого. Со временем два этих рисунка из коллекции Висковатова оказались в распоряжении М. В. Беэр, — дочери его друга В. А. Елагина. Ещё раньше, до Беэр и до Висковатова, они находились в альбоме А. П. Елагиной[36].

Профессор М. Н. Сперанский, сопоставляя различные мнения на предмет возникновения литографии, приводил мнение Н. В. Берга, который, признавая точность Э. А. Дмитриева-Мамонова в передаче выражения лица Гоголя, считал, что портрет живого писателя создавался художником по памяти под впечатлением работы самого же Дмитриева-Мамонова над портретом Гоголя в гробу. Не соглашаясь с такой точкой зрения, Сперанский не соглашался и с мнением П. А. Висковатова, считавшего литографию Дмитриева-Мамонова никак не связанной с портретом мёртвого писателя и утверждавшего, что она создавалась по эскизам с живого Гоголя. Сперанский полагал, что Э. А. Дмитриев-Мамонов не ошибся в датировке своего портрета, просто литография создавалась по памяти, а не с натурного эскиза, поскольку за 16 дней до смерти состояние больного писателя было далеко от того, чтобы позировать художнику[36].

В качестве подтверждения своего мнения Сперанский приводил ещё один аргумент: «Не допустимо это и потому, что иначе на рисунке Мамонова, схватывавшего изумительно сходство с рисуемым лицом, мы бы не видели выражения лица лучшей поры жизни писателя, а должны были бы найти болезненное, скорбное, напр<имер>, аналогичное портрету А. А. Иванова 1847 года». Сходство тех черт мёртвого писателя, которые можно считать недочётом, по мнению Сперанского, — изображение носа, волос, — конечно же присутствует и на карандашном портрете Гоголя из коллекции Висковатова—Беэр. Но этот портрет (в гоголевской галерее № 3), по мнению гоголеведа, имеет разительное сходство с литографией (№ 4), с той разницей, что на литографии художник придал некоторую плутоватость лицу Гоголя, которой нет на первоначальном карандашном рисунке. Но причина сходства иная, считает М. Н. Сперанский. С одной стороны, портрета Гоголя в гробу найти не удалось, пишет он, с другой стороны, для литографии 5 марта Дмитриев-Мамонов перерисовал свой же портрет, написанный, по мнению исследователя, между 1848 и 1850 годом и находившийся в альбоме А. П. Елагиной[36]. Таким образом, исследователь очень близко подошёл к тому, что портрет, который видела в сентябре 1848 года Вера Аксакова, и портрет, переходивший от Елагиной, Дмитриева-Мамонова к Висковатову, Беэр — один и тот же.

Портрет Гоголя-гимназиста 1827 года, вызвавший сомнения М. Н. Сперанского в подражании литографии 1852 г.

Далее М. Н. Сперанский писал, что уже 22 марта 1852 года Э. А. Дмитриеву-Мамонову потребовалась новая перерисовка литографии. С этой литографией, в частности, вышли «Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя»[43]П. А. Кулиша[36]. В «Описании рукописей и изобразительных материалов Пушкинского дома», посвящённых Н. В. Гоголю, есть работа Э. А. Дмитриева-Мамонова, датированная 22 марта 1852 года, но портрет, приложенный к «Запискам о жизни Гоголя» Пантелеймона Кулиша, назван гравюрой на дереве, а не литографией, да и вышли «Записки» лишь в 1856 году. Зато в 1852 году вышел «Московский сборник» славянофилов с портретом Гоголя неизвестного художника по литографии Дмитриева-Мамонова. Там же говорится о том, что возможны были подделки некоторых литографий художника[37]. Как бы то ни было, многие искусствоведы считают, что именно Эммануилу Александровичу удалось в наибольшей мере создать достоверный, убедительный и полюбившийся многим графический образ писателя[8].

М. Н. Сперанский предположил зависимость некоторых других гоголевских изображений от литографии Э. А. Дмитриева-Мамонова 1852 года как от наиболее популярной. Так, он высказал предположение, что гравюра на дереве с изображением Гоголя-гимназиста неизвестного художника, датированная 1827 годом и опубликованная в журнале «Иллюстрация» в 1858 году, на самом деле могла быть создана позже под влиянием литографированного портрета Э. А. Дмитриева-Мамонова[36].

Сохранился экземпляр литографии с инскриптом А. Д. Погодина, внука М. П. Погодина: «Сей портрет Гоголя, нарисованный Е. Мамоновым для моего деда М. П. Погодина. Портрет этот висел у деда над письменным столом и после смерти его достался С. И. Погодиной, а по кончине последней перешёл в мои руки»[37]. Не исключено, что рассказ о Михаиле Погодине-заказчике гоголевского портрета — это не более чем семейная легенда Погодиных, поскольку литография с изображением Гоголя работы Э. А. Дмитриева-Мамонова была издана тиражом в 50 экземпляров и продавалась весной 1852 года по одному рублю. Вера Аксакова так писала об этой литографии своей подруге-кузине М. Г. Карташевской: «Мамонов нарисовал портрет, много похожий, особенно в иные минуты; я тебе пришлю на днях; чем дольше смотришь, тем более напоминает он и так живо иногда». И в другом письме: «Портреты, сделанные Мамоновым, давно все разошлись. Есть какие-то неприятные портреты с разной возмутительной обстановкой, но я тех не видела»[44].

Совсем иного мнения другой современник — П. А. Бессонов, писавший своему приятелю-историку П. И. Бартеневу следующее: «Теперь Гоголя 4 портрета: один с живого, Мамонова, плохой; другой „Гоголь во гробе“ Андреева, ещё хуже; третий Васильчикова, очень удачный, но не литографированный; 4-й Рачинского, студента, во гробе, очень хороший»[45]. Это был ответ П. И. Бартеневу, который в предыдущем письме к Бессонову назвал портрет Гоголя работы Дмитриева-Мамонова довольно похожим[46]. Мнение Бессонова среди современников было не единственным. Вот что писала 16 марта 1852 г. В. А. Жуковскому А. О. Смирнова, знавшая Гоголя лучше многих других: «Вышли два его <Гоголя> портрета, один в гробу хорош, а другой — в профиль, Мамонова — неудачен». Мать Гоголя, Мария Ивановна Гоголь, считала мамоновский портрет похожим: «снятый с живого похож», — в отличие от изображений покойного сына[47].

Гоголь в гробу. Рисунок В. А. Рачинского, который до сих пор приписывается Э. А. Дмитриеву-Мамонову[48]

Недоразумение М. Н. Сперанского по поводу отсутствия портрета Гоголя в гробу работы Э. А. Дмитриева-Мамонова объяснялось следующим образом. После смерти Николая Васильевича книгопродавцы наладили торговлю всевозможными популярными литографиями с изображением живого и мёртвого писателя, поэтому позднее некоторые литографии, в частности литографию с изображением Гоголя в гробу работы В. А. Рачинского, приписывали Э. А. Дмитриеву-Мамонову[40][33].

Так, историк П. А. Ефремов писал: «Рисунок сделан с Гоголя Э. А. Мамоновым 22 февр. 1852 г., несколько часов спустя после его кончины. Стоя подле гроба Гоголя, я видел и рисуемый портрет, и потому могу ручаться за поразительное сходство»[37]. Но ручательство известного библиографа не может отменить того факта, что большинство современных источников указывает автором данной литографии Владимира Рачинского. Сохранился подробный рассказ его брата Сергея Рачинского об истории создания гоголевского портрета в гробу, из которого следует, что Дмитриев-Мамонов не имел к нему никакого отношения[49]. Пять лет спустя после смерти Гоголя братья Рачинские породнились с Э. А. Дмитриевым-Мамоновым[11].

С московского литографированного портрета Гоголя в Лейпциге у Ф. А. Брокгауза была выполнена гравюра на стали. Ещё одна гравюра по литографии Дмитриева-Мамонова была выпущена В. Бахманом в 1860 году в числе двадцати литографий русских писателей. Об изображении Гоголя, наклеенном в виде медальона на альбомный лист рядом с изображением К. П. Брюллова, не осталось прямых свидетельств, и искусствоведы датируют его приблизительно 1852 годом[50]. Н. Г. Машковцев писал об этой работе художника: «Рисунок изображает Гоголя в последние месяцы его жизни. Усталые глаза и измождённое лицо говорят о болезненном состоянии писателя. Эти признаки заставляют отнести портрет ко времени предсмертной болезни Гоголя, то есть к началу 1852 года»[33]. Таким образом, Э. А. Дмитриев-Мамонов в 1852 году мог писать портреты с Гоголя не только по памяти и по рисункам 1840-х годов, но и видеть больного писателя воочию.

Ещё об одном небольшом гоголевском наброске Дмитриева-Мамонова сообщал С. А. Рачинский: «Прилагаемый очерк возник почти мгновенно, на моих глазах, на клочке бумаги, наряду с другими набросками». Рисунок находился в татевском архиве С. А. Рачинского, и там в 1901 году Н. З. Панов сделал с него и с литографии Гоголя в гробу В. А. Рачинского два офорта. Офорт по рисунку Дмитриева-Мамонова был цветным[49].

О времени создания этого «очерка» С. А. Рачинский ничего не сообщил, но поскольку его родственные связи с Дмитриевым-Мамоновым установились лишь в 1857 году, то можно предположить, что и в этот раз художник воспроизвёл образ писателя по памяти спустя несколько лет после его смерти. С. А. Рачинский умер через пятьдесят лет после смерти Гоголя, в 1902 году, и заметка о портретах Гоголя с приложением рисунков Э. А. Дмитриева-Мамонова и офортов Н. З. Панова появилась после его смерти в 1903 году[49].

Отзывы критиков и искусствоведов

Историк и мемуарист XIX века К. А. Бороздин сделал следующее наблюдение по поводу иконографии М. Ю. Лермонтова: «Сколько ни видел я потом его портретов <портретов М. Ю. Лермонтова>, ни один не имел с ним ни малейшего сходства, все они писаны были на память, и потому не удалось передать живьём его физиономии, как это сделал, например, Эммануил Александрович Дмитриев-Мамонов в наброске своём карандашом портрета Гоголя»[51].

Об этом же вспоминал другой современник — Н. В. Берг: «Гоголевская мина вообще схвачена вернее всего в очерке Э. А. Мамонова, сделанном наизусть. Но этот очерк страдает недостатками, свойственными произведениям такого рода: многое неверно, нос длиннее, чем был у Гоголя; он так длинен, как Гоголь (одно время занимавшийся своею физиономиею) его воображал. Волосы не совсем так. Зато галстук повязан точь-в-точь как повязывал его Гоголь»[40]. Сходство тем более удивительно, что Дмитриев-Мамонов воспроизвёл лицо Гоголя по памяти, а не с натуры, хотя К. А. Бороздин изображение с натуры считал непременным условием достоверного портрета.

Гравюра на стали у Ф. А. Брокгауза в Лейпциге без подписи автора

А вот мнение известного педагога С. А. Рачинского, брата художника В. А. Рачинского и шурина Дмитриева-Мамонова: «Этот художник обладал изумительным даром придавать разительное сходство самым беглым своим портретным наброскам. Сохранился целый альбом его портретных очерков, сделанных для покойной Авдотьи Петровны Елагиной в сороковых годах прошлого века… Вся эта галерея, отличающаяся несравненной жизненностью, ещё ждёт своего воспроизведения. Одною из специальностей художника было рисование на память портретов, по сходству изумительных… Лицо Гоголя, коего художник видел очень часто… он изучил в совершенстве»[49].

Известный искусствовед Н. Г. Машковцев писал: «Рисунки Э. А. Мамонова с изображением московских литературных деятелей, вращавшихся в гостиных А. Елагиной, Хомяковых, в доме С. Т. Аксакова, являются настоящими мемуарными характеристиками, меткими и острыми. <…> Среди гоголевской иконографии рисунки Э. Дмитриева-Мамонова пользуются заслуженной репутацией достоверных изображений Гоголя»[33][10][21]. Подобно А. Г. Венецианову, А. А. Иванову или Ф. А. Моллеру, художник стремился запечатлеть не внешний, а внутренний психологический образ писателя[52].

Изобразив внутренне убедительный образ Гоголя, художник выполнял задачу и внешне достоверного художественного изображения. Так, исследователь Дмитрий Леменовский обратил внимание на то, что Илья Репин, не заставший в живых прославленного сатирика, на своём портрете Гоголя изобразил писателя с пробором волос справа, поскольку использовал при работе дагеротипное изображение, где лицо Гоголя зеркально отражено, между тем как художники, писавшие Николая Васильевича с натуры, — Дмитриев-Мамонов, Ф. А. Моллер, А. А. Иванов, — всегда изображали гоголевский пробор слева[53].

Н. Г. Машковцев на портрете Гоголя, читающего «Мёртвые души» 1839 года, помимо всего прочего, обращал внимание на следующую деталь внешнего облика писателя: «На рисунке отчётливо видно, что Гоголь в то время (1838—1839) ещё не носил длинных волос», в то время как на всех гоголевских портретах, начиная с 1840 года, художники (и сам Дмитриев-Мамонов) изображали писателя с шапкой длинных волос[33].

Притяжение Дмитриева-Мамонова к Гоголю проявлялось не только в многочисленных рисунках-портретах Гоголя, но и в литературной перекличке с писателем. После революции в бумагах художника был найден прозаический фрагмент «Барин и повар. Отрывок из „Мёртвых душ“», представляющий собой памфлет на современную тему. Действие памфлета происходит в условно-крепостническую эпоху, но при этом действующие лица обсуждают события конца 1860-х годов. Фельетон написан в начале 1869 года. Текст его, очевидно, не предназначался для публикации в подцензурной прессе и был опубликован М. О. Гершензоном в сборнике «Новые пропилеи» в 1923 году[54].

Однако отношение самого Дмитриева-Мамонова к Гоголю до сих пор до конца не ясно. Известна отрицательная реакция С. Т. Аксакова на уподобление Дмитриевым-Мамоновым Гоголя фламандскому живописцу Тенирсу, автору многочисленных жанровых картин о деревенских пирушках, кабаках и т. д. Это уподобление художник, несмотря на то, что считался идейно близким кругу С. Т. Аксакова, допустил в своей статье 1856 года о фламандской живописи. Он писал о фламандцах следующим образом: «Фламандца не занимает идеал человеческий; он над ним никогда не задумывается… Фламандская школа < … > решительно отказалась от идеала < … > поработилась веществу, прикрывая недостаток внутреннего творчества своим внешним мастерством»[55].

С. Т. Аксаков, благоговевший перед именем Гоголя, был возмущён тем, что Дмитриев-Мамонов поставил «имя Теньера (Тенирса) рядом с Гоголем». По мнению советских гоголеведов, «сопоставление имён Тенирса и Гоголя было равносильно обвинению Гоголя в безыдейномнатурализме»[56].

Известный историк искусства А. А. Сидоров сообщал со слов искусствоведа А. Ф. Коростина, что интерес Дмитриева-Мамонова к Гоголю не ограничивался портретными зарисовками. Знаменитые рисунки к «Ревизору», приписываемые Гоголю, на самом деле, по словам А. Ф. Коростина, принадлежали Дмитриеву-Мамонову[57]. Как выяснилось, рисунки к «немой сцене» были обнаружены в бумагах Гоголя после его смерти, поэтому долгое время считались принадлежавшими самому Гоголю. Позднее, однако, исследователям удалось установить, что автором спорных рисунков был не Гоголь, не В. В. Самойлов[13] и не Дмитриев-Мамонов, а художник Александр Иванов[58].

Судьба творческого наследия художника

Портрет А. П. Ермолова, 1859
Портрет 3-го имама Дагестана и Чечни Шамиля, 1860

 

Исключительно блестящим салонным живописцем, как, например, Карл Брюллов, Эммануил Александрович так и не стал, поскольку работал преимущественно в очерковой манере. Его привлекали необычные творческие образы, не всегда понятные широкой публике, которые, по мысли художника, концентрировали в себе важнейшие черты современной ему эпохи[8].

Помимо портретов москвичей-славянофилов и круга их литературных друзей Дмитриев-Мамонов известен как автор портрета Алексея Петровича Ермолова (1777—1861), — отец художника ещё в годы наполеоновских войн служил адъютантом у прославленного генерала, — и парадного портрета легендарного Шамиля (1797—1871). 22 сентября 1860 года Шамиль прибыл в Москву, где на следующий день встретился с генералом Ермоловым. Возможно, что портрет пленённого имама был создан именно в это время, потому что спустя несколько дней Шамиль покинул Москву и отправился в Петербург, а в октябре месяце был отправлен в Калугу, где впоследствии жил со своей семьёй.

Портрет генерала Ермолова экспонировался на весенней выставке в Петербурге 1859 года. Поэт и публицист радикального лагеря Михаил Михайлов писал об этой выставке в июльском номере журнала «Современник» в статье «Художественная выставка в Петербурге. Май и июнь 1859 года». По его мнению, несмотря на многообразие портретов, на выставке заслуживали внимания только два экспоната: женский портрет С. П. Черкасского и «в особенности портрет генерала Ермолова, написанный г. Дмитриевым-Мамоновым. Не говоря уже о том, что мы видим в последних полное отсутствие рутины, совершенное пренебрежение всякими аксессуарами, смелость и силу рисовки, перед нами, кроме того, — живое, почти говорящее лицо, живое и говорящее именно потому, что художник не вырисовывал каждого волоска и каждой морщинки с тщательностью мелкого ремесленника, отделывающего орнаменты к вещи, назначения которой он совсем не понимает»[59].

Литературовед Н. А. Марченко делает следующее наблюдение над описанием образа генерала А. П. Ермолова у Пушкина. По мнению А. С. Пушкина, генерал не имеет «ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем» (имеются ввиду портреты Ермолова работы Дж. Доу). Пушкин в «Путешествии в Арзрум» даёт контрописание внешности Алексея Петровича: «Лицо круглое, огненные серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на геркулесовом торсе». Марченко считает, что «портрет А. П. Ермолова работы Э. А. Дмитриева-Мамонова может служить почти иллюстрацией этой пушкинской характеристики, хотя, конечно, здесь сказалось не столько влияние Пушкина, сколько точный взгляд художника»[60].

Среди тех, кто в настоящее время рассматривает творчество Дмитриева-Мамонова как творчество дилетанта, — Е. К. Беспалова. Отдавая должное необыкновенному искусству художника писать портреты по памяти, она вместе с тем считает: «Хотя он и обучался в Училище, однако, его произведения являются типичными работами дилетанта. Человеческое лицо он почти всегда изображал в профиль, и только в этом повороте ему удавались точные характеристики. Явное преобладание профильных портретов — самый яркий признак дилетантизма»[21].

В 1840-е и в начале 1850-х годов профильные портреты действительно превалируют в творчестве художника, хотя и в эти годы он изредка пишет портреты анфас и в три четверти. Однако ко времени окончания Московского училища живописи и ваяния однотипные изображения правого и левого профиля практически исчезают из творческого арсенала Эммануила Александровича. Проблема квалификации дилетантизма Дмитриева-Мамонова полностью не исчерпана: с одной стороны, портреты в профиль Гоголя, в том числе, портрет Гоголя, читающего «Мёртвые души», некоторыми искусствоведами считаются вершиной его творчества, с другой стороны, художник-пенсионер Академии Художеств по определению не мог быть дилетантом, а внимание критиков и исследователей к портретам П. В. Киреевского, П. В. Нащокина, А. П. Ермолова говорит о том, что ему удавались не только графические портреты в профиль, но и масляные портреты анфас и полуанфас. В то же время, находясь четырнадцать лет в Италии, он не создал чего-либо, сопоставимого по значению с написанным им в России на любительском этапе своего творчества.

Правый профиль М. П. Погодина с тростью. Карандашный рисунок, 1848
Левый профиль А. С. Хомякова в мурмолке. Рисунок карандашом. 1850-е годы

Но несмотря на то что творчество Э. А. Дмитриева-Мамонова не стало предметом подробного изучения искусствоведов, не было в центре внимания художественных критиков, его графические и живописные портреты ни разу не издавались отдельно и не экспонировались на персональных выставках, тем не менее его работы регулярно использовались и используются в качестве иллюстративного материала для изображения деятелей эпохи 1830-х — 1860-х годов самыми различными изданиями литературоведческой и искусствоведческой направленности, преимущественно посвящёнными пушкинскому и гоголевскому окружению, а также истории славянофильства: тома «Литературного наследства», Полное собрание сочинений Гоголя в 14 томах (1937—1952 гг.), «Московская изобразительная Пушкиниана» 1991 г.; «„Русская беседа“. История славянофильского журнала», 2011 г. и многие другие издания, журналы и сборники.

Биограф художника пишет, что художественное наследие Дмитриева-Мамонова, не собранное и не оценённое по сей день, даёт ему право на заметное место в русском искусстве[3]. С рисунков и портретов Дмитриева-Мамонова неоднократно писали офорты художники следующего поколения: Н. З. Панов, А. Н Волков-Муромцев, В. А. Серов, В. А. Бобров и др.[61].

Ныне произведения Эммануила Александровича хранятся в Государственной Третьяковской галерее, Государственном Русском музее, Государственном историческом музее, Государственном Литературном музее, в Государственном музее А. С. Пушкина, в Институте русской литературы («Пушкинский Дом»), в Государственном музее-заповеднике «Абрамцево», в музее-усадьбе «Мураново» и других[1].

В 1989—2003 годах в московском особняке Аксаковых на Сивцевом Вражке работала экспозиция Литературного музея — «Альманах литературной жизни 1840—1880-х годов». Она была задумана для воссоздания атмосферы литературной среды XIX века, литературных салонов и гостиных. На ней были представлены в том числе произведения Эммануила Дмитриева-Мамонова. На столе хозяина дома С. Т. Аксакова, испытывавшего пиетет перед Гоголем, расположился посмертный портрет любимого писателя — литография 1852 года Дмитриева-Мамонова. Здесь же нашли своё место эффектные автопортреты Дмитриева-Мамонова и художника-иллюстратора произведений Гоголя П. М. Боклевского[41].