Деревенский говор старожилов Зюздинского края

Кострова Л. Р. «Деревенский говор старожилов Зюздинского края»: словарь. Под ред. Т. А. Шевелёвой // Афанасьево: МБУК «Афанасьевская центральная районная библиотека», 2015. — 24. («История земли Афанасьевской»)

В 2015 году Афанасьевская центральная районная библиотека в серии «История земли Афанасьевской» выпустила брошюру «Деревенский говор старожилов Зюздинского края». Книга, по словам сотрудников библиотеки, пользуется неплохим спросом у иногородних читателей, и этот интерес вполне объясним.

Брошюра и в самом деле получилась крайне любопытная. Как сказано составителями, словарь включает более 500 слов, и две третьих из них это уникальная лексика верхнекамских говоров. Идея такого словаря напрашивалась давно, и хорошо, что нашлись энтузиасты, реализовавшие её на деле. Автор словаря известный афанасьевский краевед Людмила Романовна Кострова, многолетний руководитель районной библиотеки, в 1970—1980 гг. директор Афанасьевской ЦБС, автор книг «В царстве лесной нежити. Короленко в Берёзовских починках», «Преданья старины глубокой», «Знаменательные и памятные даты  Афанасьева» и многих других.

В первоначальном виде словарь был опубликован автором в 2009 году в составе второго издания сборника «Преданья старины глубокой» в качестве одного из приложений книги и назывался «Словарь местных диалектов». За основу словаря были взяты слова из разговорной речи Фёклы Яковлевны Варанкиной, бабушки составительницы словаря, записанные в своё время Л. Р. Костровой, а также записи жительницы деревни Берёзовские починки Октябрины Александровны Шмыриной. Тот словарь не устанавливал орфоэпической нормы и содержал некоторые слова из общеупотребительного словаря: грибовница, занавески, запамятовать, копоть, коромысло, снимок и т. д., исключённые при переиздании; он насчитывал более 400 слов. Третье издание «Преданий старины глубокой» вышло в том же 2009 году, и тогда же местный историк-краевед, сотрудник Афанасьевского краеведческого музея, Павел Анатольевич Харин предложил сформулировать идею книги несколько иначе: не «Словарь диалектов», поскольку в словарь попали не собственно диалектные слова верхнего Прикамья, но и общеупотребительные слова, слова вятских говоров, а «Словарь деревенских говоров старожилов Зюздинского края», тем самым расширив рамки словаря диалектов, включив в него слова из сопредельных областных словарей и сделав упор на говорах старожилов. Исправленное третье издание сборника «Преданий старины глубокой» с приложением «Деревенский говор старожилов Зюздинского края» появилось в 2014 году. Отдельное издание словаря в 2015 году по сути четвёртое.

Но и в переиздаваемых вариантах словаря остались слова типа дровни, розвальни, на ять, сулить, архаровец, хворый — слова по преимуществу архаичные, но ещё недавно широко бытовавшие в художественной литературе. Это та часть местной лексики, которая демонстрирует открытость зюздинцев к общеупотребительной русской лексике в прошлом. Сюда же можно отнести большую группу слов из общеупотребительного словаря русской лексики, которую, по-моему, без большого сожаления можно тоже исключить: ходики, частокол, суконный, ухват, чуять, скупердяй, огрызки, постоялец, половик, ломоть, пахта, ступа, пест, тужить и т. д. По моему мнению, эта группа слов или ничего не добавляет к представлению о словоупотреблении прикамских зюздинцев в прошлом, кроме убеждения о том, что жители афанасьевского края в старину пользовались не только своими природными словечками, но также черпали из универсального словаря русского языка, или же оттенки значений этих слов объяснены недостаточно полно. Так, например, сказано, что изба — тёплая часть дома с печью. Такое значение слова известно и в центральной части России, и в северных говорах. Но зюздинцы нередко строили два дома: тёплый зимний дом и летний дом. В. Г. Короленко сообщает, что эта особенность помогала местным жителям в целях гигиены в морозы избавляться от тараканов, перебираясь из дома в дом и выстуживая жилое помещение от назойливых насекомых. Какой дом — изба?

Отдельно стоит сказать о словах из общеупотребительного лексикона, но имеющих в афанасьевских говорах собственные значения или оттенки значений: беремя — охапка, мост — сени, губы — грибы, дохнуть — сильно кашлять, мел — закваска, пучина — живот, хобот — поля, луга в излучинах рек; роща — мука из пророщенной ржи; дочка — свинья и т. д. На мой взгляд, это одна из самых интересных групп слов. Самая же интересная группа, это та, о которой Л. Р. Кострова справедливо пишет:

С развитием общества и культуры многие старинные слова перестали существовать, их вытеснили новые. Но некоторые иногда встречаются в нашей повседневной жизни и ещё недавно звучали во всей своей неповторимости. <…>  Некоторые настолько своеобразны и уникальны, что разъяснить их смысл довольно сложно. Однако, каждое старое слово несёт определённый смысл.

Конечно, мой выбор субъективен, но такими уникальными, по-моему, словами являются варишага (на мой слух, всё-таки верещага) — яичница; глядильчо — зеркало; голбеч (у Короленко голубец) — погреб, подполье; исенка (отглагольное существительное от глагола ись — питаться) — омлет, приготовленный в русской печи; шти — каша из перловой крупы; как ино? — Л. Р. Кострова пишет, что это словосочетание является утверждением, не расшифровывая это понятие, но читателю, незнакомому с контекстом, невозможно понять богатства значений этого словосочетания; это и вопрос «как иначе?», и междометие, выражающее удивление: «а как же?!», «ещё бы!». У Короленко идиома разорвана: «ино» без «как». В «Истории моего современника» пожилая Лукерья, жена Гаври Бисерова, употребляет лексему «ино» к месту и не к месту: «Полезай ино на полати, спи!», «погоди ино…», «иди ино к нам, Володимер», «слезайте, мужички, слезайте ино!». Используя это характерное бисеровское слово как дополнительную усилительную частицу в устах Лукерьи, он сознательно создавал образ тёмной, неразвитой женщины, наделённой убогим зюздинским, почти варварским языком. На мой взгляд, Короленко пробыл в Бисеровской волости недостаточно долго, чтобы успеть до конца разобраться в оттенках местного словоупотребления. Но употребление «ино» в качестве частицы, а не в составе словосочетания «как ино», мне тоже приходилось встречать довольно часто: чё ино и будет!? Но и здесь семантическое значение ино-иной отдалённо прослеживается, хотя компонент «ино» выглядит необязательным: что [иное] и будет?

Так семантику слова «ýповод» за девятнадцать лет знакомства с афанасьевскими говорами я сам так и не смог уяснить из контекста. В словаре Л. Р. Костровой слово объясняется как «отрезок времени». Но такое объяснение мне ничего не прояснило. Я попросил объяснить мне значение этого слова у других жителей и получил самые неожиданные ответы. Лишь вопрос, обращённый непосредственно к Людмиле Романовне, разъяснил мне наконец значение этого зюздинского понятия. «Уповод» — неопределённо продолжительный отрезок времени в недавнем прошлом. Например, «я уповод возился с удочкой, а ты взял и сломал» — я тут столько ремонтировал удочку, а ты взял и сломал; «ну уповод собирались» — ну и долго же собирались; «мы уповод гребли сено» — мы довольно долго на днях гребли сено. Такое значение этого слова не полностью пересекается с тем, что приводится в словаре В. И. Даля: «уповод» — отрезок времени в несколько часов. Сено за один уповод, если его много, не сгрести, поэтому его гребут с перерывами с утра и до вечера. У Даля это исключительно конкретный отрезок времени, тогда как в словаре зюздинцев это подчёркнуто размытое временное пространство. По этой причине уповод у Даля существительное мужского рода, а в зюздинских говорах — наречие и обстоятельство времени.

Тут самое время опять вспомнить о наблюдениях В. Г. Короленко над зюздинскими говорами:

Всё здесь, начиная с языка, указывало на обеднение культуры и регресс. Язык починовца отличался местными особенностями нашего северо-востока и Сибири. Здесь, например, говорили «с имя» вместо «с ними». Но некоторые выражения я встречал только в Починках и вообще в Бисеровской волости. Было тут слово «то́-оно». Починовец прибегал к нему каждый раз, когда ему не хватало подходящего слова, а случалось это постоянно, точно в самом деле русский язык в этих дебрях оскудел. «То́-оно» означало что угодно, и слушатель должен был сам догадываться, о чём может идти речь. Это было нечто вроде существительного, общего и смутного, пригодного для любого понятия и точно не выражающего никакого. Починовцы сделали из него и глагол — «то́онать». — «Мамка, скажи Ондрийку… Пошто он то́онат!» — жаловался один парень на другого, и мать понимала только, что между парнями возникло неудовольствие. Такое же неопределённое значение имело слово «декаться». Я истолковал его себе в смысле быть где-то, возиться с чем-то… «Долго декается парень», — это означало, что парень отсутствует неизвестно где и неизвестно что делает.

Вообще наш язык, богатый и красивый, в этих трущобах терял точность, определённость, обесцвечивался и тускнел. Отражалось, очевидно, обеднение сношений с внешним миром…

В данном случае Короленко демонстрирует верное понимание особенностей местного языка, но при всём при этом даёт весьма поверхностное либерально-народническое истолкование его особенностей, перенося своё раздражение от самодержавной власти на язык ни в чём не повинных жителей Бисеровской волости, куда эта власть принудительно водворила его на жительство. И здесь язык был богатый и красивый, только  молодому, строптивому, революционно настроенному барчуку это не дано было понять. Людмила Романовна исключительно верно пишет об особенностях местных говоров:

Оказывается, на необъятных просторах нашей страны параллельно с русским литературным языком существует ещё один язык <…> Не просторечие, не профессиональный русский, а исконно язык деревни. Поскольку население в прошлом жило оседло, то в каждой местности говор имел свои отличительные черты в произношении, в построении фраз, интересные речевые обороты, присущие только определённой местности.

Словарь Л. Р. Костровой как раз и призван продемонстрировать эти особенности. А они состоят в том, что зюздинские говоры, будучи универсальным местным наречием, гибко сочетали в себе точность, определённость, конкретность понятий и, при необходимости, известную обобщённость, неопределённость, недосказанность. Но это как раз говорит о хорошем развитии, разработанности языка, его способности передавать мельчайшие нюансы мысли говорящего. При этом не нужно забывать, что это язык устный, и Короленко нигде не приводил примеров неспособности языка бисеровцев обслуживать устную речь. Сами жители Афанасьевского края друг друга понимали прекрасно. В нашем примере со словом «уповод» фраза «мы уповод гребли сено» более ёмкая, лаконичная, выразительная, нежели мой неуклюжий перевод: мы довольно долго на днях гребли сено.

Существует проблема соотношения словаря Л. Р. Костровой и наблюдений В. Г. Короленко. Мы уже приводили пример со словом Костровой голбеч и вариантом Короленко голубец. Шти по Костровой это каша из перловой крупы, а по Короленко полужидкое месиво из муки и разваренной ячменной крупы. Декаться — по Костровой, издеваться, а не пропадать неизвестно где, как у Короленко. Лопоть — у Костровой старая одежда, а не ручная кладь, как пишет Короленко. Во всех случаях, по моему мнению, вариант Костровой точнее, кроме глагола декаться (дековаться), значение его близко к современной идиоме маяться дурью, возиться без толку, но необходимо иметь ввиду, что за сто с лишним лет семантика отдельных слов могла меняться. Короленко не ставил перед собой задачу составления областного словаря, поэтому его пренебрежительная атрибуция «полужидкое месиво из муки и разваренной ячменной крупы» не может претендовать на научное определение семантики слова, а некоторые слова, такие как «ино», Владимир Галактионович мог просто неверно истолковать.

Но Короленко приводит примеры слов с вполне конкретным значением, которые отсутствуют в брошюре Людмилы Романовны: кыцян – собака; полевать – охотиться в лесу; сбондить – украсть; килач – больной грыжей; подожог – палка, которой в отсутствие замков подпирают дверь; смешиця – насмешка, издевательство. Кама-те полà – открытая, незамёрзшая река. Любопытны также фонетические наблюдения писателя: отчю, а не отцу; ворьской – воровской; частица дак вместо так; вятская форма местоимения «они»: с имя, а не с ними; черемиця – черемис и многие другие.

Некоторые слова, упоминаемые Короленко, по-видимому, уже начали терять своё значение вне контекста: нишкни (междометие ничего?), то-оно, глагол тоонатьёлопы. Хотелось бы уточнить у вятских диалектологов значение этих слов. Вообще, может быть, стоит в словаре зюздинских говоров как-то выделить диалектизмы, привлекшие в своё время внимание такого художника слова, как В. Г. Короленко. А их, по моим подсчётам, более двадцати: чё-ко-ся, просужий, чеботной, шары, волоковой, негодь, гли-ко-ся, баять, лешак, лонись, лихоманка, розвальни, дровни, баской, оболочься, сбостить, ись и т.д.

К сожалению, в словарь не попали несколько слов из афанасьевских говоров. Они записаны мной в селе Бисерово в конце 1990 – начале 2010 годов. Все они из лексикона бисеровского старожила Виталия Максимовича Бисерова: зàпесок – отмель, пляж; стреж(а) – стрежень; кỳрья – залив; лычкать (неодобрит.) – пить водку, лèбезный – хрупкий, ненадёжный; конюшня – помещение для скота; домовище – гроб; òгар – тлеющие угли в печи; попуститься – отдохнуть; бỳтора – неуклюжий человек; тульчòвина – низкое, топкое место на дороге; желтобрюх − гриб масленик, маслёнок; слова лещ, клещ в отличие от общеупотребительных произносились им как лёщ, клёщ.

В то же время в словаре Л. Р. Костровой присутствуют слова явно более позднего происхождения, чем все остальные: братан, горбатиться, кухарить, оклематься. Первые два могли попасть из уголовных жаргонов середины XX столетия. Последние два слова пришли в Россию из немецкого. Кухня, как явствует из самого словаря, в старину называлась сèредь. Оклематься, по моему рассуждению, могло быть образовано из глагола акклиматизироваться.

В нынешнем издании «Деревенских говоров старожилов Зюздинского края» слова приведены с ударениями, разбиты по соответствующим литерам (почему-то не нашлось места литере «Я»). Фактическое количество страниц отличается от количества, указанного в выходных данных книги. Тираж не указан. Хотелось бы также видеть глагольные диалектизмы в начальной форме глагола, сейчас инфинитив чередуется с формой 3 л. ед. числа: набузгаться, набуровил, навздевать и т. д. Прилагательные должны быть в форме муж. рода, ед. числа. Наиболее трудные слова – «как ино», «уповод» и т. д. − в идеале объяснить подробнее, с приведением контекста. Но даже в таком виде книга несказанно порадовала читателя, находящего особенное удовольствие вслушиваться в звучание раритетных, уходящих в небытие удивительных слов: чекмàрь, наòнтаранты, чивыторка, шуни-мани, шарàбора, тàргать, пòжня, сыспотеху, пàвжнать, няргать, нàрозно, кýржеветь, зарòд, сёгоды и мн. др.

Книга предназначена в первую очередь всем тем, кто интересуется языком и историей родного края, поэтому она должна находиться во всех сельских библиотеках Афанасьевского района и в библиотеках сельских школ. Но в то, время (май 2016 г.), когда я занялся поисками книги, её не было в Бисеровской сельской библиотеке им. Ф. Ф. Павленкова, в Краеведческом музее Афанасьева. Будем надеяться, что все отмеченные мелкие недочёты со временем будут устранены, и мы увидим новое переиздание книги «Деревенский говор старожилов Зюздинского края», куда, наверняка войдут подзабытые сейчас зюздинские диалектизмы, но вспомнившиеся в процессе чтения книги, а все читатели с благодарностью отнесутся к работе составителя словаря Л. Р. Костровой.