Гоголь и Господь

(Продолженiе эссе «Книга Судебъ (Обожанiе Гоголя)»)

Начало | Хронологiя

 

Боговѣдѣнiе и гоголевѣдѣнiе

Правду сказать, не всѣ гоголевѣды видятъ въ поступкахъ Гоголя какую-то загадку, полагая, что правильный духовный подходъ даетъ надежду получить отвѣты на всѣ казавшiеся ранѣе неразрѣшимыми вопросы его бiографiи. Такъ, В. А. Воропаевъ считаетъ смерть Гоголя вполнѣ закономѣрнымъ итогомъ духовной эволюцiи писателя («кончина, наполненная духовнымъ смысломъ»), какъ будто среди православныхъ писателей въ ознаменованiе своей духовной зрѣлости повсемѣстно принято прекращать жить, какъ если бы это была нѣкая христiанская иницiацiя. Но если это не иницiацiя, если это поступокъ, то каковъ онъ? Проявленiе христiанскаго самоотверженiя (М. П. Погодинъ), подвигъ спиритуализма (А. В. Карташевъ), образчикъ смиренiя истиннаго христiанина (В. Н. Рѣпнина-Волконская), жизнь въ Богѣ (В. А. Воропаевъ), свидѣтельство присутствiя Божественной благодати въ дѣянiяхъ Гоголевыхъ? Но Церковь никакъ не чествуетъ своего незванаго страстотерпца. А какъ, скажите на милость, чествовать провокатора? Какъ прославлять конфузъ? И это вовсе не значитъ, что его мѣсто на кладбищѣ прихотливыхъ. Можно просто сдѣлать видъ, что писатель тихо и скромно умеръ отъ простуды. Вотъ такъ — ни Богу свѣчка, ни чорту кочерга!

В. А. Воропаевъ, къ примѣру, не считаетъ повелѣнiе отца Матѳѣя Гоголю отречься отъ язычника Пушкина требованiемъ чрезмѣрнымъ. Чрезмѣрно, болѣзные вы мои, черезъ чуръ чрезмѣрно.

Нерѣдко можно услышать мнѣнiе, дескать, Гоголь умеръ потому, что писательство его закончилось, онъ совершилъ все, предначертанное ему, и дальше ему просто ничего не оставалось дѣлать. Ему было душно, тѣсно, невыносимо тяжко среди людей живымъ и страстнымъ притворяться, тогда какъ душа его алкала небеснаго величiя, общенiя съ мiромъ невидимымъ. Въ это трудно повѣрить. Утверждать это, значитъ не понимать сути писательства. Писательство — это рокъ. Писатель не можетъ, как нѣкiй Христофоръ Коломбъ, свершить свое дѣянiе и почивать на лаврахъ. Мука писанiя не заканчивается съ утратой вдохновенiя, писательство продолжаетъ существовать въ ожиданiи его возврата. Истинный писатель, творецъ, онъ просто не можетъ, даже если бы онъ захотѣлъ, не писать, не думать (если это только не Артуръ Рембо). Писанiе, мышленiе, творческiй анализъ — основное свойство характера писателя. Даже отдавая себѣ отчетъ въ несовершенствѣ написаннаго, онъ по-прежнему пишетъ. Неудовлетворенный своимъ писанiемъ, онъ сможетъ лишь измѣнить предметъ писанiя, его способъ, но самое писательство никуда не дѣнется. Письма, планы, черновики, наброски, замѣтки, дневники и т. п. — все то, что безкорыстно, все то, что безъ труда можно скомкать и въ печь, — вотъ писателевъ крестъ, которого не избѣжать даже по малодушiю.

Казалось бы, «Авторская исповѣдь» могла дать нѣкоторые отвѣты на открытые вопросы бiографiи Гоголя. Дѣйствительно, отъ привычнаго повѣствованiя писатель обратился «къ изслѣдованiю общихъ законовъ души нашей». Онъ ступилъ на путь самосовершенствованiя, познанiя Россiи, познанiя Iисуса Христа и т. д. Выбранный масштабъ проблемъ дѣлалъ литературную задачу первой части «Мертвыхъ Душъ» мелкой. Забавы съ названiемъ поэмы отошли на третiй планъ. Творецъ не хотѣлъ оставаться прежнимъ писателемъ-дилетантомъ. Но объясненiя, даваемыя самому себѣ, какъ на духу, все же намъ объясняютъ далеко не все. «Я никогда ничего не создавалъ въ воображенiи и не имѣлъ этого свойства. У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной изъ дѣйствительности, изъ данныхъ мнѣ извѣстныхъ». Это бы могъ заявить о себѣ и Н. С. Лѣсковъ, но Лѣсковъ не писалъ «Носъ» и «Записки сумасшедшаго».

Съ 1842 года, съ момента публикацiи первой части поэмы, къ мыслямъ Гоголя о второй части непостижимо прибавляется мысль о Iерусалимѣ. <Профессоръ Михаилъ Вайскопфъ, переписка съ нимъ въ 2010 году о его замечательной книгѣ «Сюжетъ Гоголя» и о моей статьѣ о немъ. Завершенiе. Qui pro quo.>… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

ЧЕРЕЗЪ ЧУРЪ

Изъ словъ А. С. Хомякова явствуетъ, что къ своему финальному трiумфу Гоголь подготовился тщательнѣе, нежели въ 1845 году. И въ то время, и сейчасъ, въ 1852, сжиганiе рукописи поэмы непостижимымъ образомъ было связано съ приближенiемъ смерти, но ежели первое сожженiе еще допускало возможность къ отступленiю, то второе было исполнено мужества. Въ первомъ случаѣ онъ пишетъ завѣщанiе, въ которомъ убѣдительно проситъ не погребать его до тѣхъ поръ, пока на тѣлѣ его не обнаружатся признаки явнаго разложенiя, ибо, напоминаетъ онъ, у него бывали случаи онѣмѣнiя, схожiе со смертью («ихъ можно уподобить только положенію того человѣка, который находится въ летаргическомъ снѣ, который видитъ самъ, какъ его погребаютъ живымъ — и не можетъ даже пошевельнуть пальцемъ и подать знака, что онъ еще живъ»), и поскольку въ жизни своей онъ много разъ былъ свидѣтелемъ многихъ печальныхъ событiй отъ неразумной торопливости. Онъ проситъ ничего не связывать съ его прахомъ (какъ если бы кому-то пришло въ голову использовать его для святыхъ мощей?). Но суровый приговоръ себѣ въ 1845 году Гоголь замѣнилъ заточенiемъ въ монастырь, и далѣе въ «Выбранныхъ мѣстахъ изъ переписки съ друзьями» слѣдуетъ объясненiе имъ сожженiя второй части, безъ котораго объ этомъ сожженiи вообще бы никто не узналъ. На этотъ же разъ все происходитъ нѣсколько иначе: Гоголь уже не входитъ передъ публикой въ детали своего поведенiя и не опасается быть заживо схоронену, но однако не минуетъ и Христовыхъ колебанiй передъ распятiемъ, испытывая сомнѣнiя, какъ лучше распорядиться рукописью «Мертвыхъ Душъ». Въ остальномъ душа отрѣшена ото всего, въ чемъ нарушенье чина.

Виргилiй и Кафка не уничтожали своихъ произведенiй, а благоразумно поручали это своимъ нерадивымъ душеприказчикамъ. Я бы также послѣдовалъ ихъ примѣру, но не на кого положиться — сволочной народишко. Не просвѣтленное Божiей искрой сознанiе соотчичей подскажетъ имъ выполнить порученное буквально и еще не хуже Гоголя. Я самъ человѣкъ странный. И не очень понимаю людей нестранныхъ, но… коль скоро писатель переживаетъ душевныя, а не духовныя испытанiя, ему потребенъ не духовникъ, а душевникъ, задушевный другъ, которому можно повѣрить душевную смуту. Такой закадычный Максъ Бродъ есть, его зовутъ графъ Александръ Петровичъ Толстой. Отъ него и не требуется щекотливой работы по уничтоженiю рукописи. А если бы потребовалось, онъ бы не согласился. В. А. Жуковскiй писалъ о Толстомъ, будучи увѣренъ, что ежели рукописи Гоголя у него, то «бумаги въ добрыхъ рукахъ, и ничего не пропадетъ». Если бы такъ. «Толстой, имѣя духъ разсказывать, что Гоголь отдавалъ ему 2-й томъ «Мертвыхъ Душъ» и онъ не взялъ, прибавляетъ, что, «впрочемъ, въ Псалтырѣ заключается все, нужное для спасенiя»». Гоголь не хотѣлъ гибели рукописи, Толстой тоже не хотѣлъ, хотя и писалъ, что «вовсе не являлся поклонникомъ сочиненiй» его. И вообще никто не хотѣлъ. Умный духъ литературы, должно думать, хотѣлъ.

Если ранѣе писатель уничтожалъ свои книги, какъ Тарасъ Бульба убивалъ невѣрнаго сына Андрiя («Я тебя породилъ, я тебя и убью»), то на этотъ разъ уничтоженiе обоюдно. Подобно змiю-уроборосу, создатель и его творенiе истребляютъ одинъ другого. Однако если миѳическiй змiй, хватающiй самое себя за хвостъ, служитъ сvмволомъ безсмертiя, безконечности бытiя, то взаимоуничтоженiе творца и его созданiя произвело на современниковъ удручающее своей безысходностью напечатлѣнiе. Гоголь опять все сдѣлалъ не такъ, какъ отъ него ожидали и какъ предписывало искусство умиранiя. Какъ если бы въ старой сказкѣ сожженная лягушечья кожа спалила бы самого Ивана-царевича, то и очарованiе сказочнаго волшебства бы улетучилось. Онъ опять нарушилъ канонъ и испортилъ праздникъ, какъ въ исторiи съ «Выбранными мѣстами»! Въ довершенiе къ тому, что онъ неправильно пишетъ, онъ еще и неправильно умираетъ! Самое простое объясненiе съ сумасшествiемъ литератора не заставило себя ждать…

Ежели вы помните, вышѣ мы оставляли вопросъ о томъ, что было бы Гоголю отъ того, откажись онъ ранѣе отъ «Мертвыхъ Душъ». Писатель Б. К. Зайцевъ въ 1909 году весьма сожалѣлъ о томъ, что Гоголь въ свое время не сталъ писателемъ духовнымъ. Но если бы это случилось, изъ-подъ его пера могъ бы выйти трудъ не менѣе захватывающiй, чѣмъ «Житiе Антонiя Великаго». Въ книгѣ подъ названiемъ «Искушенiе Николая Гоголя» мы могли бы узнать, чѣмъ были вызваны столь горячiя предсмертныя строки: «Помилуй меня грѣшнаго, прости Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповѣдимаго креста!»

Но недоразумѣнiе губительнаго оксюморона находится въ иной плоскости, нежели размежеванiе духовнаго чтенiя и изящной словесности. Названiе «Мертвыя Души» больше соотвѣтствуетъ коллизiямъ начала трилогiи, а не всей книги, которая подъ духовнымъ перомъ могла стать поэмой «Живыя и Мертвыя Души» или «Ожившiя Души», — въ самомъ дѣлѣ, вѣдь не Степанъ же Пробка или каретникъ Михеевъ — истинные предметы изображенiя поэмы! Иначе заглавiе поэмы пришлось бы признать отмѣнно некрофильскимъ (хотя, по словамъ Собакевича, его умершiе работники даже болѣе реальны, нежели тѣ, кто «мухи, а не люди», форменно живые, но чье существованiе въ хозяйствѣ Собакевича призрачно. Нижè ловкiй паллiативъ Никитенка точнѣе. Гоголь нѣсколько лукавилъ, говоря объ аллюзiи «ревижскихъ душъ» въ заглавiи. Въ письмѣ къ Александрѣ Осиповнѣ Смирновой по поводу плана «Выбранныхъ мѣстъ изъ переписки съ друзьями» онъ говорилъ такъ: «Это будетъ небольшое произведенiе и не шумное по названiю въ отношенiи къ ныншнему свѣту, но нужное для многихъ…». Вѣрнѣе будетъ сказать, «шумное» названiе многосмысленно. «Первымъ вздохомъ Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма», — вотъ о комъ хлопочетъ нашъ авторъ. Чичиковъ и его помѣщичье окруженiе являютъ собой примѣръ мертвыхъ, невозрожденныхъ душъ. Однако обожанiе Гоголя дѣлало оксюморонъ невозможнымъ.

Духовное не сводимо къ церковному, какъ литературное не сводимо къ свѣтскому. Вспомнимъ, что Гоголь лелѣялъ въ душѣ идеальное, непогрѣшимое творенiе, прочитавъ и уразумѣвъ которое непросвѣтленное человѣчество, нерасчленимое на воцерковленную и безцерковную аудиторiю, должно было подъ влiянiемъ могучаго гоголевскаго слова преобразиться въ одухотворенное и искреннее братство во Христѣ. «Бываетъ время, что даже вовсе не слѣдуетъ говорить о высокомъ и прекрасномъ, не показавши тутъ же ясно, какъ день, путей и дорогъ къ нему для всякаго», — писалъ онъ въ «Четырехъ письмахъ къ разнымъ лицамъ по поводу «Мертвыхъ Душъ»». «Второй томъ долженъ разрѣшить задачу, которой не разрѣшили всѣ 1847 лѣтъ христiанства», — считалъ И. С. Аксаковъ. Можно предположить, что Гоголь былъ единственнымъ человѣкомъ, испытавшимъ на себѣ силу воздѣйствiя этой небывалой поэмы. Оно состояло въ томъ, что Гоголь дерзнулъ на прерогативы Господа Бога, хотя и Самъ Господь Саваофъ не въ силахъ былъ совладать съ родомъ человѣческимъ. Величiе, благородство, дерзновенность писательской задачи, именно писательской, а не пророческой, задачи непосильной — возноситъ Гоголя надъ всѣми пишущими.

Но не надъ Церковью.

И почему Господь избралъ лишь этотъ путь спасенья, мнѣ невнятно. Но впрочемъ, я хоть и пишу Книгу Судебъ, Провидѣнiю не указъ!

Въ который разъ спросилъ себя Гоголь: взялся бы онъ писать поэму, зная тогда же, будучи молодымъ, безпечнымъ человѣкомъ, что она окажется его Голгоѳой? Ко благу или къ бѣдѣ обрекъ его Пушкинъ на писанiе ея? Возвышенная тѣнь не отвѣчала. Ай, да Пушкинъ, ай, да… наше все. А онъ, Гоголь, наше что? Какъ можно хорошо писать, не перевѣдавшись съ Княземъ власти воздушныя? Безъ того, чтобы выяснить весь смыслъ названiя, на что потрачено столько лѣтъ, онъ не смогъ бы себѣ дать многiе сущностные отвѣты. Ихъ доставилъ ему страхъ смерти. Онъ сталъ инымъ человѣкомъ. Но что дѣлать ему сейчасъ? Гоголь понимаетъ, что разстаться съ рукописью «Мертвыхъ Душъ» недостаточно, чтобы спасти свою душу, чтобы стать не-Гоголемъ. «Не оживетъ, аще не умретъ», — слова апостола Павла примѣнимы не къ поэмѣ, а къ нему самому. Онъ чувствуетъ свою полную беззащитность и одиночество передъ нечистымъ, вѣдь на Страшномъ судѣ предстательствовать за него будетъ некому, и въ отчаянiи съ послѣднимъ крикомъ обращается, пребывая уже въ своемъ заповѣдномъ летаргическомъ снѣ: «Лѣстницу, поскорѣе давай лѣстницу», имѣя ввиду лѣстницу на Небеса Iоанна Лѣствичника. Чтобы устремиться быстрѣе туда, въ горнiя, подальше отъ мертвыхъ ли душъ, сторонясь ли или князя отъ Iуды и вождя отъ чреслъ его.

Рѣшиться умереть не проще, чѣмъ рѣшиться водрузить трудъ своей жизни въ огонь. И не просто трудъ, а работу, которая была обѣщана всей Россiи и которую современники нетерпѣливо ждали десять лѣтъ, а всего, какъ мы помнимъ, вторая часть создавалась двѣнадцать лѣть. Ну да, осуждали писателя за его странности, излишнiй паѳосъ, назидательность проповѣдника, но все равно ждали, все равно любили. «Мнѣ, вѣрно, потяжелѣй, чѣмъ кому-либо другому, отказаться отъ писательства, когда это составляло единственный предметъ всѣхъ моихъ помышленiй, когда я все прочее оставилъ, всѣ лучшiя приманки жизни и, какъ монахъ, разорвалъ связи со всѣмъ тѣмъ, что мило человѣку на землѣ, затѣмъ чтобы ни о чемъ другомъ не помышлять, кромѣ труда своего. Мнѣ не легко отказаться отъ писательства: однѣ изъ лучшихъ минутъ въ жизни моей были тѣ, когда я наконецъ клалъ на бумагу то, что выносилось долговременно въ моихъ мысляхъ; когда я и до сихъ поръ увѣренъ, что едва есть ли высшее изъ наслажденiй, какъ наслажденье творить. Но, повторяю вновь какъ честный человѣкъ, я долженъ положить перо даже и тогда, если бы чувствовалъ позывъ къ нему, — писалъ Н. В. въ «Авторской исповѣди» 1847 г. — Не знаю, достало ли бы у меня честности это сдѣлать, если бы не отнялась у меня способность писать; потому что, — скажу откровенно, — жизнь потеряла бы для меня тогда вдругъ всю цѣну, и не писать для меня совершенно значило бы то же, что не жить. Но нѣтъ лишенiй, вослѣдъ которымъ намъ не посылается замѣна, въ свидѣтельство того, что ни на малое время не оставляетъ человѣка Создатель».

Однако всеблагiй Устроитель оставляетъ писателя — никакого другого призванiя, кромѣ литературнаго, у него для Гоголя нѣтъ. За три недѣли до кончины Гоголь разсуждаетъ о страшной минутѣ смерти in abstracto, за недѣлю до умертвiя онъ говоритъ о томъ же самомъ въ примѣненiи къ себѣ, но говоритъ обреченно. Еще за три дня до смерти онъ сомнѣвается: «Ежели будетъ угодно Богу, чтобъ я жилъ еще, буду живъ». И лишь за день до преставленiя онъ побѣждаетъ смертный страхъ: «Какъ сладко умирать!» Но вѣрно ли слышалъ Гоголь Бога или лишь оправдывалъ фатализмъ свой Его именемъ, этого мы не знаемъ, какъ не знаемъ того, чей голосъ ему вѣщалъ въ канунъ его умиранiя — Божiй гласъ или голосъ творчества, воображенiя. Не сочинилъ ли нашь литераторъ всю эту страшилку съ Божiимъ промысломъ? Намъ не дано знать, въ чемъ именно состоялъ Божiй промыселъ, быть можетъ онъ былъ въ томъ, чтобы длить его необыкновенное существованiе и далѣе. Кстати, если вы помните, Василiй Розановъ ставилъ въ вину творчеству Гоголя препятствie монашескому идеалу сладостнаго умиранiя во Христѣ: «Гоголь любилъ мiръ и насъ привязывалъ къ мiру. Это задерживаетъ мiровой финалъ».

Взгляды Розанова, какъ мы уже отмѣчали, заслуживаютъ того, чтобы подробнѣе на нихъ остановиться. Какъ мы видимъ, самому писателю не помѣшало его собственное творчество сладостно и по-монашески умереть, вѣдь не пустая бравада его предсмертныя слова! Гоголь, пишетъ Розановъ, могъ бы «спастись», но спасенiе спасенiю рознь. Весь путь христiанскаго спасенiя подъ силу лишь героямъ. Этотъ путь пройденъ христiанскими мучениками. «Гоголь сталъ и долженъ былъ стать мученикомъ». Тѣмъ не менѣе философъ-публицистъ видитъ коренное противурѣчiе христiанскимъ цѣнностямъ въ устремленiяхъ писателя. По Розанову, если бы Гоголь просто занимался литературою, еще куда ни шло, но онъ «со страстью занимался литературою: а этого нельзя!» «Отсюда окрики от. Матѳѣя на Гоголя». «Лишь не глядя на Iисуса внимательно — можно предаваться искусствамъ», — считаетъ критикъ, — «Гоголь взглянулъ внимательно на Iисуса и бросилъ перо, умеръ». Ибо «меня тебѣ невозможно увидѣеть, и не умереть», — сказалъ Богъ Моисею въ интерпретацiи Розанова, потому что «смерть и познанiе Бога какъ-то взаимно требуются».

Смерть и познанiе Бога… Ну, да… Это гдѣ-то недалеко от того, что нынѣ утверждаетъ В. А. Воропаевъ: «кончина, наполненная духовнымъ смысломъ». А гоголевѣдческiя работы замѣчательнаго ученаго, это не «прелазъ инуду»? Я во многомъ согласенъ съ пониманiемъ Воропаевымъ смысла гоголевскаго аскетизма, но въ чемъ тогда должно было заключаться значенiе творческой дѣятельности Гоголя послѣ разрѣшенiя всѣхъ мучившихъ его вопросовъ? И Розановъ, какъ я понимаю, не стремился къ познанiю Божiю черезъ свою смерть, предпочитая оставаться въ рамкахъ привычнаго интеллигентскаго дискурса, со страстiю предаваясь интереснымъ разговорамъ объ искусствахъ, о бренномъ мiрѣ и о Богѣ, зарабатывая на этомъ въ различныхъ редакцiяхъ трудовую копѣечку, ибо для наполненiя духовнымъ смысломъ, для познанiя Бога потребна не депрессiя, а что-то совсѣмъ другое.

 

Въ этомъ мѣстѣ надлежало быть изложенiю спора Н. А. Бердяева и В. В. Розанова о дилеммѣ «Христосъ или мiръ», о воспрiятiи творчества Гоголя какъ художественнаго откровенiя зла какъ начала метафизическаго и внутренняго (не могу лишь не возразить автору «Вѣхъ»: Гоголь — не самый загадочный писатель, а самый непонятый), но пытаясь поймать на противурѣчiяхъ Н. А. Бердяева, В. В. Розанова, В. А. Воропаева, — авторовъ, относящихся къ Гоголю розно, мы упускаемъ, однако, изъ виду то обстоятельство, что смерть Гоголя не была смертью зауряднаго человѣка, поэтому и безсмысленно искать въ ней универсальныхъ рецептовъ для всѣхъ подъ рядъ, мѣрить ее пошлыми обывательскими мѣрками. Поэтому невѣрно утвержденiе М. Я. Вайскопфа о томъ, что смерть Гоголя «была типичнымъ замаскированнымъ самоубiйствомъ гностика, разрывающаго плотскiя узы». Разсматривая случай Гоголя, говорить о типичности вообще не приходитъ въ голову.

 

Исходъ Гоголя — это не тотъ путь «для всякаго», котораго отъ него ждали, и который онъ хотѣлъ показать въ своей книгѣ ясно, какъ день. Его эскапизмъ не разрѣшилъ ту задачу, «которой не разрѣшили всѣ 1847 лѣтъ христiанства». Всечеловѣчный писатель, иррацiональный рацiоналистъ, еще такъ недавно мыслившiй о благѣ человѣчества, о путяхъ къ Добру соборнѣ, свой собственный путь сдѣлалъ непроницаемымъ.

Возвращаясь къ недоумѣнiю Б. К. Зайцева, можно заключить: непроницаемый Гоголь не могъ стать духовнымъ писателемъ. Творческiй процессъ его слишкомъ… м-мъ, эгоистиченъ, Гоголь — не святой Антонiй, въ немъ слишкомъ сильно чувство личности, его творчество, по высказыванiю Бердяева, «всегда было выраженiемъ недовольства, отраженiемъ муки неудовлетворенности этой жизнью». Для писателя-эсхатолога становится особенно важно отдѣлить этотъ мiръ отъ Того. Въ этомъ мiрѣ для него мало что цѣнно. В писательстве онъ не можетъ умалиться настолько, чтобы писать безыскусныя житiя, какъ мечтаетъ Зайцевъ. Въ церкви, въ молитвѣ, готовя себѣ отходную можетъ, а въ творчествѣ не можетъ. Творчество не умаляетъ, а возвеличиваетъ. А величiе писателя есть то самое, что Церковь именуетъ гордостью. Въ равной мѣрѣ сочинителя можно было напутствовать другими, столь же благими, сколь и безполезными совѣтами, скажемъ, вмѣсто своей грандiозной поэмы, посвятить себя написанiю прекрасныхъ притчъ, романтическихъ новеллъ, литературныхъ сказокъ à la «Дары феи Кренскаго озера», «Легенда о сокровищѣ Кьяпаццы», «Маттео и Мариучча» etc. Матѳѣй Константиновскiй также давалъ писателю литературные совѣты: «написать что-нибудь о людяхъ добрыхъ, т. е. изобразить людей положительныхъ типовъ, а не отрицательныхъ, которыхъ онъ такъ талантливо изображалъ». Ну, правда, наряду съ совѣтами «оставивши всѣ хлопоты и вещи мира, поворотить во внутреннюю жизнь». Хорошо, что Государь Императоръ на этотъ разъ не совѣтовалъ ему написать романъ на манеръ Вальтеръ-Скотта.

 

Не эгоистичный, не совсѣмъ то, творческiй процессъ Гоголя слишкомъ сосредоточенный на самомъ себѣ. <…>

 

Гоголь сжигаетъ не собственно «Мертвыя Души», не вторую ихъ часть, не ту редакцiю, что не устраивала автора, — онъ сжигаетъ въ себѣ писателя.

Ставъ не-писателемъ, то есть по сути не-Гоголемъ, рабъ Божiй Николай не отрѣшается отъ апатiи, отъ интеллектуальнаго летаргическаго сна, отъ того состоянiя, которое отецъ Матѳѣй именовалъ скукой и душевнымъ смущенiемъ, а самъ Николай Васильевичъ называлъ свою хандру «въ состоянiи упасть духомъ»; вмѣсто переживанiя душевнаго просвѣтленiя онъ готовится къ «страшной минутѣ».

Переставъ быть писателемъ, Гоголь пересталъ быть прозелитомъ. А потомъ вообще пересталъ быть.

И вотъ Гоголь, умиравшiй съ 1845 года, мертвъ — мертвъ не метафорически, а на этотъ разъ физически, во всей неприглядной дѣйствительности смерти. Одинъ изъ вопросовъ, которые породила его смерть, состоялъ въ томъ, возможно ли въ принципѣ художественными средствами изобразить путь къ Добру такъ, чтобы этотъ путь сталъ понятенъ каждому. Христiaнская добродѣтель доступна въ первую очередь праведникамъ вѣры. Праведники по основному свойству своей души, — отвращенiю ко Злу, — оставались бы таковыми и безъ усвоенiя христiанской догматики. «Книга моя не произвела почти никакого впечатлѣнiя на тѣхъ людей, которые находятся уже въ недрѣ Церкви, что весьма естественно: кто имѣетъ у себя дома лучшiй обѣдъ, тотъ не станетъ по чужимъ домамъ искать худшаго; кто добрался до самаго родника водъ, тому незачѣмъ бѣгать за полугрязными ручьями, хотя бы и они стремились въ ту же рѣку». Ключевой вопросъ христiанства — вопросъ о грѣшникахъ и еще о тѣхъ, кто ни теплы, ни горячи.

Духовное воскресенiе Павла Ивановича Чичикова, считаетъ В. А. Воропаевъ, должно осуществиться по закону, сформулированному святымъ апостоломъ Павломъ: «Какъ въ Адамѣ всѣ умираютъ, такъ во Христѣ всѣ оживутъ» (1 Кор. 15, 22). Но какъ именно должно произойти это воскресенiе? Въ духовное возрожденiе грѣшнаго человѣка, въ результатѣ внутренней воспитательной работы испытавшаго духовный переворотъ и обратившагося ко Христу, не вѣритъ В. В. Розановъ. Онъ утверждаетъ, что Савлъ не довоспитался до Павла, но преобразился въ него. По Розанову, отношенiя Савла и Павла, это отношенiя взаимно пожирающихъ другъ друга «я». Такимъ образомъ, Гоголю надлежало показать примѣръ духовнаго преображенiя. Онъ и показалъ его, только не на Чичиковѣ, а на себѣ.

Каковъ же былъ результатъ? Нѣсколько неожиданный.

Поступокъ пiита породилъ множество небылицъ о гоголевомъ черепѣ, оторванномъ для коллекцiи московскаго миллiонера Алексѣя Александровича Бахрушина отъ писателева остова и похищенномъ племянникомъ Гоголя Яновскимъ для погребенiя его въ Италiи капитаномъ Borghese. Ученики писателя разнесли своего учителя на артефакты: кому пригодилась оторванная голова и гоголева голгоѳа-шинель, кому башмакъ, кому ребро, кому позументъ. Нелѣпыя легенды вынуждали гоголевъ станъ маневрировать во гробѣ, гоголевы персты — корябать домовище изнутри, а сотрудниковъ НКВД — увѣдомлять объ этомъ въ актѣ экспертизы эксгумацiи. Якобы. Гоголевскiя мистификацiи какъ будто перешли вслѣдъ за писателемъ въ его загробную жизнь. Но Гоголю въ самомъ дѣлѣ тѣсно отъ этой инфернальной глупости и пошлости, какъ было тѣсно при жизни существовать только православнымъ, только писателемъ, только сатирикомъ, только… только… только…

Но это праздный мipъ. Какой съ него спросъ? А что же Мiръ Христiанскiй? Второй вопросъ, который породила писателева смерть, какова связь между «Мертвыми Душами» и христiанствомъ? Писатель, однажды поставившiй передъ собою благую цѣль всѣмъ читателямъ указать своимъ произведенiемъ путь къ Добру, по какимъ-то причинамъ не можетъ просто такъ отказаться отъ этой идеи; допустивъ, что идея не слишкомъ удачная, не можетъ плавно перейти къ инымъ замысламъ. Болѣе того, онъ вынужденъ спасаться самъ, какъ если бъ идея спасенiя человѣчества заключала въ себѣ нѣчто губительно-самонадѣянное.

Разумѣется, Церковь не могла опасаться конкуренцiи со стороны «миссiонерства» свѣтской литературы, тѣмъ не менѣе Гоголь вынужденъ искать санкцiи Церкви своему духовному учительству. Не получивъ ее отъ отца Матѳѣя (1847 годъ), писатель вынужденъ оправдываться: «Законъ Христовъ можно внести съ собой повсюду… Его можно исполнять также и въ званiи писателя», «верховная инстанцiя всего есть Церковь и разрѣшенье вопросовъ жизни — въ ней». При этомъ мы наблюдаемъ pêle-mêle буффонады: свѣтскiе люди обсуждаютъ профессiональную квалификацiю православнаго священника, а православные священники обсуждаютъ квалификацiю свѣтскаго литератора. Такъ, Константинъ Марковъ писалъ Гоголю по поводу М. А. Константиновскаго: «…какъ богословъ, — онъ слабъ, ибо не получилъ никакого образованiя. Съ этой стороны я не думаю, чтобы онъ могъ разрѣшить сколько-нибудь удовлетворительно ваши вопросы, если они имѣютъ предметомъ не чистую философiю, а богословскiя тонкости… О. Матвѣй <…> не можетъ даже объяснить двѣнадцати догматовъ нашихъ, то есть, членовъ Сѵмвола вѣры, а въ истинномъ понятiи ихъ и заключается христiанство, ибо добродѣтель была проповѣдуема всѣми народами».

Въ свою очередь, М. А. Константиновскiй, plus critique que Бѣлинскiй, упрекаеть писателя за претензiю быть не-Гоголемъ: «въ этихъ произведенiяхъ былъ не прежнiй Гоголь…», «осмѣютъ за нее {за вторую часть «Мертвыхъ Душъ»} даже больше, чѣмъ за Переписку съ друзьями…», «Гоголь былъ не прежнiй Гоголь», «Запрещенiя на даръ Божiй положить нельзя; несмотря на всѣ запрещенiя, онъ проявится, и въ Гоголѣ временно онъ проявлялся, но не въ такой силѣ, какъ прежде». Какъ если бы отецъ Матѳѣй цѣнилъ силу творчества сугубо прежняго Гоголя.

Но паѳосъ Константиновскаго не въ возвратѣ прежняго Гоголя, не въ прiятiи «Мертвыхъ Душъ», а въ санацiи совѣсти ихъ создателя, въ приготувленiи къ христiанской непостыдной кончинѣ нечистаго мученика-пророка. «Въ немъ была внутренняя нечистота, — говоритъ протоiерей, — Нечистота была, и онъ старался избавиться отъ ней, но не могъ. Я помогъ ему очиститься, и онъ умеръ истиннымъ христiаниномъ». О чемъ это? Была ли эта нечистота какъ-то связана съ «Мертвыми Душами», и могъ ли быть въ принципѣ авторъ произведенiя съ такимъ названiемъ чистымъ душою, онъ не говоритъ. Оцѣночное сужденiе ржевскаго протоiерея также не даетъ намъ ключъ къ разгадкѣ смерти писателя, какъ не даютъ его сужденiя Достоевскаго, Воропаева, Розанова или Вайскопфа. Могъ ли критикъ-священникъ отличить душевную нечистоту писателя-мiрянина, пусть даже считавшего себя монахом, но не небожителя, отъ сполоховъ Божьяго творчества? «Боюсь что-то я за васъ — не сборолъ бы васъ общiй врагъ нашъ. Но и чувствую вмѣстѣ съ тѣмъ какую-то надежду, и вы не посрамитесь предъ Господомъ въ день явленiя славы Его… Прощайте и спасайтесь отъ рода строптиваго сего», — такими словами напутствуетъ духовный отецъ свое <…> чадо въ Вышнiй Мiръ.

Конечно, ни одинъ гоголевѣдъ не идеализируетъ поздняго Гоголя, но что могло навести совестнаго о. Матѳѣя на мысли о срамѣ писателя? Тѣ же «Выбранныя мѣста» онъ могъ осуждать не въ панданъ Бѣлинскому, а по отвращенiю къ статьѣ «О театрѣ, объ одностороннемъ взглядѣ на театръ и вообще объ односторонности». И потомъ… развѣ одна непостыдная эвтаназiя coronat opus нечистаго душой писателя? А душевное и физическое его исцѣленiе развѣ не послужило бы къ вящей славѣ Того, Который одинъ есть источникъ жизни, предъ Которымъ ни одинъ человѣкъ не бываетъ правъ? Случись гоголево исцѣленiе, тогда бы и драмы не было, а ржевскiй исповѣдникъ, хоть и былъ противникъ свѣтскаго театра, въ духовной драмѣ Гоголя не игралъ бы роль чеховскаго ружья, что, разряжаясь, сразу смажетъ карту будня, — драма Гоголя ближѣ къ мистерiямъ Среднихъ вѣковъ. Хотя зрѣлость духовного запроса роднитъ писателя съ властителями умовъ уже вѣка двадцатаго. Въ драмѣ «Гоголь и Господь» уже есть предвѣстiе трагедiи «Нитче и Богъ», но Господь, слава Богу, не-Господомъ еще не сталъ.

Гоголь мертвъ. А «Мертвыя Души»? Отнюдь.

Въ своей «Перепискѣ» сочинитель признавался, какъ горько ему было встрѣчать восторженный читательскiй прiемъ своимъ книгамъ, персонажи которыхъ надѣлены его собственными — писателя — пороками. «Никто изъ читателей моихъ не зналъ того, что, смѣясь надъ моими героями, онъ смѣялся надо мною». О томъ, что это дѣйствительно могло быть такъ, мы уже приводили примѣръ съ цитатой изъ предсмертной записки о полученномъ имъ горькомъ урокѣ, который писатель намѣревался вѣчно хранить въ своемъ сердцѣ. Но вотъ удивительное дѣло, выпустивъ всѣхъ своихъ недобрыхъ духовъ, Гоголь-Яновскiй состоялся какъ Гоголь, обезсмертилъ свое имя въ литературѣ. Казня себя, Гоголь казнитъ свой талантъ генiально изображать уродство, внушенный ему иль Богомъ, иль супостатомъ Божьей воли, упоминанiя котораго столь нерѣдко можно встрѣтить въ его раннихъ повѣстяхъ, притомъ что Зло писатель изображалъ недифференцированнымъ, это просто Зло, а не часть той силы, что вѣчно совершаетъ благо, Добродѣтель же у Гоголя выходила не то чтобы малахольной… Чортъ его знаетъ.

 

Оглядываясь на написанный кусокъ, вы съ сожаленiемъ начинаете понимать, что и тутъ не обошлось безъ отца лжи, васъ чудовищно сбило съ курса, отъ темы вы, впрочемъ, не отклонились (если таковая опредѣленно была), но въ цѣломъ получается не то. А гдѣ то? Невозможно опредѣлить, откуда пошла фальшь. Взявшись выдергивать сорняки, вы сокрушенно видите, что корни тянутся съ сосѣдняго участка. Все передѣлывать сначала? Но какъ же, позвольте, тамъ было столько чудесныхъ моментовъ. Мнѣ будетъ просто некуда приткнуть ихъ. Развѣ предать все огню? А новенькiй ноутъ-букъ? Гоголю проще: сжигая рукописи, онъ жегъ свой флотъ, въ то время какъ вашъ грѣхъ опутанъ паутиной всемірной лжи. Но голосъ мой, поднявшiйся со дна, угасъ, еще не выйдя изъ гортани.

 

ОБОЖАНIЕ

Къ чорту! Собственно, къ чему всѣ эти разговоры? Чѣмъ дорогъ намъ Гоголь, чѣмъ душу на себя взглянуть зоветъ?

Его безкомпромиссность въ отношенiи къ своему творчеству не имѣетъ предѣловъ и не знаетъ аналоговъ. При томъ что его образованiе имѣло немало пробѣловъ, а знанiе россiйской глубинки было ничтожнымъ, «Ревизоръ» и «Мертвыя Души» написаны преимущественно вдохновенiемъ. Въ этомъ смыслѣ его поэма — тоже не земная книга, это книга премiрная.

Въ литературу онъ вошелъ не «инуду» и не аки тать и разбойникъ. Но какъ плутъ. «Emma Bovary, c’est moi», — говаривалъ Флоберъ. Поддѣлывая подорожную и театрально перевоплощаясь на почтовыхъ станцiяхъ въ важнаго чиновника, равно и Гоголь могъ заявить о себѣ, что Хлестаковъ или Чичиковъ — это я, Гогель! Или Гоноль! Или даже г-нъ Гого!6 Гоголь принадлежитъ всѣму человѣчеству, а не только Православiю, какъ и Дантъ, и Паскаль — писатели каѳолическiе, а не католическiе. Свойство таланта его заразительно. Его биографiя увлекаетъ насъ не хуже его произведенiй.

Бердяевъ въ 1918 году считалъ, что гоголевскiе образы не умерли послѣ смерти писателя, какъ умерли образы Гончарова или Тургенева, Россiя по сiю пору полна ревизорами и мертвыми душами. «Художественные прiемы Гоголя, которые менѣе всего могутъ быть названы реалистическими и представляютъ своеобразный экспериментъ, расчленяющiй и распластовывающiй органически-цѣлостную дѣйствительность, раскрываютъ что-то очень существенное для Россiи и для русскаго человѣка, какiя-то духовныя болѣзни, неизлѣчимыя никакими внѣшними общественными реформами и революцiями. Гоголевская Россiя не есть только дореформенный нашъ бытъ, она принадлежитъ метафизическому характеру русскаго народа и обнаруживается и въ русской революцiи. То нечеловѣческое хамство, которое увидѣлъ Гоголь, не есть порожденiе стараго строя, не обусловлено причинами соцiальными и политическими, наоборотъ, — оно породило все, что было дурного въ старомъ строѣ, оно отпечатлѣлось на политическихъ и соцiальныхъ формахъ». Вотъ мы и подошли съ вами къ одному изъ самыхъ важныхъ завоеванiй революцiи — къ орфографической реформѣ 1918 года, въ которой, очевидно, также повиненъ Гоголь.

Если жизненные типы Собакевича или Ноздрева еще можно съ нѣкоторой натяжкой отнести на совѣсть пресловутаго «критическаго реализма» писателя, то образы Плюшкина и Манилова цѣликомъ выдуманы имъ, насквозь литературны. Мнѣ, однако, напоминаютъ, что они стали нарицательными. Да, они стали таковыми, но позднѣе, по мѣрѣ того какъ стихiя гоголевскаго творчества впиталась въ нацiональную культуру, когда русскiя нарѣчiя въ цѣломъ обогатились роскошнымъ гоголевскимъ Словомъ.

Гоголь мертвъ. Языкъ его — нѣтъ.

Поэтъ — изысканность русскаго медлительнаго писанiя. Вслѣдъ за нимъ всѣ поэты — вторичны. Онъ дорогъ намъ не только языкомъ, въ не меньшей мѣрѣ своимъ нѣмотствованiемъ, своей безмолвной тайной. Борисъ Эйхенбаумъ, Андрей Бѣлый, Михаилъ Вайскопфъ etc. проникали въ секреты творчества Гоголя, но за каждымъ такимъ проницанiемъ непостижимымъ оставалось что-то еще, не поддающееся объясненiю. Откуда, скажите, взялся этотъ изумительный образъ красноносаго, красноногаго мартына — разумѣется, птицы, а не человѣка? Въ концѣ концовъ писатель освободился отъ власти словъ, чтобы подпасть подъ власть смысловъ. Химера Христiанства имѣетъ рядъ неоспоримыхъ преимуществъ передъ химерой литературы, но богъ литературы былъ къ Гоголю не въ примѣръ милостивѣе.

Мало знать, какъ не писать плохо, важнѣе научиться узнавать другое. И онъ отчаянно пытался узнать это другое — какъ найти путь къ сердцу каждаго читателя. Какой жалкiй, трогательный конецъ въ кругу самыхъ близкихъ друзей, самыхъ чуткихъ и преданныхъ поклонниковъ, любимый и опекаемый ими, онъ себѣ сочинилъ, оставаясь по-прежнему — увы! — абсолютно одинокимъ. Насколько сильно онъ стремился въ молодости къ влiятельнымъ и великосвѣтскимъ знакомствамъ, настолько полно въ свои послѣднiе дни онъ довольствуется общенiемъ съ полуграмотнымъ провинцiальнымъ священникомъ, получая отъ него такiе отвѣты, какихъ онъ не чаетъ услышать ни отъ московскихъ профессоровъ, ни отъ В. А. Жуковскаго, П. А. Плетнева, А. О. Смирновой, гр. М. Ю. Вiельгорскаго. Думаю, я не ошибусь, предположивъ, что и самъ Пушкинъ сгорѣлъ дотла въ пылкой душѣ писателя.

И. П. Золотусскiй пишетъ, что Гоголь уходитъ изъ мiра, примиреннымъ съ жизнью, но развѣ для примиренiя съ жизнью необходимо уйти изъ Божьяго мiра? Да, въ этомъ парадоксъ парадоксова друга.

Да, Гоголь — писатель отъ Бога. Но вмѣстѣ съ тѣмъ сколько труда, силъ, здоровья положено на эту удивительную книгу, сколько за эти годы думъ передумано въ поискахъ выхода изъ замкнутаго круга догматическихъ воззрѣнiй о Добрѣ и творческихъ устремленiй къ совершенству поэмы, сколько горячихъ молитвъ сложено въ надеждѣ стряхнуть съ себя летаргическiй сонъ безмыслiя и завершить наконецъ давно обдуманное произведенiе, и, вѣрно, не одинъ методъ восьми переписыванiй былъ у сочинителя въ арсеналѣ, и, вѣрно, не только отчаянiе и растерянность доставляли «Мертвыя Души» ихъ автору, но и одушевляли, освѣжали, придавали смыслъ его существованiю. Только или не было на то воли Божьей стать поэмѣ Божественной, или Антихристъ всему виною… Какъ подумаешь, не иначе тутъ дiаволъ съ Богомъ борются, а поле битвы — «Мертвыя Души».

БОККАЧЧIО

Такъ, можетъ, все-таки истинное названiе Гоголева творенья не «Мертвыя», не «Ожившiя» и не «Души» вовсе, а «Божественная поэма»? Вы опять возразите, что тутъ недостаетъ оксюморону, какъ, къ примѣру сказать, достаетъ его въ названiи Дантовой поэмы, и потому названiе такое слишкомъ прѣсно.

Вотъ дался же вамъ, ей-Богу, этотъ оксюморонъ! Дантову поэму назвалъ Божественной не Дантъ, и поэмой по-праву она стала безъ оксюморону. Скажутъ, что заглавiе «Божественная поэма» не оригинально, что оно восходитъ къ «Божественной комедiи», тогда какъ «Мертвыя Души» — заглавiе вполнѣ самобытное. Проблемы съ новаторствомъ и т. д. Но въ то время, когда Гоголь работалъ надъ «Мертвыми Душами», одновременно съ нимъ создавалъ свою миметическую комедiю Бальзакъ. «Божественная поэма» — названiе всей эпопеи о Чичиковѣ, тогда какъ «Мертвыя Души» могутъ быть названiем лишь той ея части, герой которой заслуживаетъ эпитетовъ сhe bestia, ecco ladrone, canaglia è questa и т. п. Проблема второй части въ томъ, что она писалась какъ вторая часть «Мертвыхъ Душъ», а не какъ вторая часть «Божественной поэмы». Вторая часть такъ и осталась безпрозванной «Второй частью», изначально не получивъ индивидуальной дефиницiи, вспомогательнаго плана, рабочаго названiя: ни подражательнаго, ни самобытнаго.

Не знаю, кому какъ, а по мнѣ такъ и не надо вовсе никакой второй части. Развѣ не вдохновенны сами по себѣ вотъ эти прочувствованныя и безыскусныя строки, обращенныя къ отцу Матѳѣю: «Такъ много есть, о чемъ сказать, а примешься за перо, — не подымается. Жду, какъ манны, орошающаго освѣженiя свыше. Видитъ Богъ, ничего бы не хотѣлось сказать, кромѣ того, что служитъ къ прославленiю Его святаго имени. Хотѣлось бы живо, въ живыхъ примѣрахъ, показать темной моей братiи, живущей въ мiрѣ и играющей жизнью, какъ игрушкою, что жизнь не шутка. И все, кажется, обдуманно и готово, но перо не подымается». Кто изъ пишущихъ не бывалъ въ подобномъ состоянiи хоть разъ? Развѣ не жестоко осознавать, что все, на что ты способенъ, а способенъ ты всего-навсего генiально писать, писать такъ живо, такъ чудно, какъ никто не умѣетъ, что все это совсѣмъ не нужно Тому, Кого ты любишь всего сильнѣе — Христу? Всѣ твои писанiя — ничто по сравненiю съ Его славой. Но развѣ не принесъ Гоголь себя въ жертву подобно Христу — Гоголь вѣрующiй и вѣрный, Гоголь божащiй и обожаемый? Его искупительная жертва принесена творческой неудачѣ. Ея смыслъ состоялъ въ томъ, чтобы творческiй актъ сдѣлать болѣе осознаннымъ. По многимъ причинамъ жертва оказалась не напрасной для послѣдующихъ поколѣнiй. А вѣдь подобно Пушкину, пропѣвшему гимнъ Чумѣ, онъ могъ бы возславить Неудачу, тѣмъ самымъ заставивъ ее служить себѣ.

Была ли вообще неудача? Генiальный писатель не равенъ самому себѣ. Онъ порой не въ силахъ заглянуть въ собственную книгу. Авторъ могъ и самъ до конца не осознавать того, что предвосхитилъ своимъ опытомъ перманентный текстъ, текстъ принципiально не завершаемый, но безконечно совершенствуемый. Это рѣшительно новый жанръ литературы — литература какъ непрерывный процессъ, какъ смыслъ жизни. Перманентный текстъ является частью писательской сущности, онъ вбираетъ въ себя мѣняющiйся духовный опытъ автора, представляя его въ развитiи, поэтому онъ не подлежитъ разъятiю съ писателемъ. Можно написать «Коляску» и забыть о ея существованiи, и она существуетъ самостоятельной жизнью, а «Мертвыя Души» не отпускаютъ автора отъ себя ни въ допечатномъ, ни въ печатномъ видѣ. Другой примѣръ перманентнаго текста — «Дневникъ» Л. Н. Толстого. Съ какой бы даты не оглядывался авторъ «Дневника» назадъ, онъ вправѣ, какъ и Гоголь, сказать: «Я не могъ узнать всего: мало жизни человѣка на то, чтобы узнать одному и сотую часть того, что дѣлается въ нашей землѣ». О непрерывномъ развитiи Гоголя говоритъ тотъ фактъ, что почти все, имъ написанное, писатель постепенно отвергалъ какъ незрѣлое. Толстой тоже непрерывно развивался, но ничего не жегъ. Дневникъ не можно дописать и отвергнуть, но можно выправлять, дополнять, зачеркивать. За его изъяны не приходится ни передъ кѣмъ оправдываться, зато онъ и хорошь — онъ отражаетъ сiюминутное состоянiе души. Для Толстого «Дневникъ» — самый настоящiй magnum opus.

Но бѣда въ томъ, что поэма Гоголя — это не дневникъ. Великiй блогеръ Земли Русской могъ выражать себя въ «Дневникѣ», «Дневникъ» его развивалъ, а Гоголя развивали «Мертвыя Души», и закончить то, что въ принципѣ нескончаемо — познанiе — несбыточно. Тутъ впору спросить не о томъ, почему онъ сжегъ «Мертвыя Души», а о томъ, почему умственное развитiе дѣлаетъ творчество разсудочнымъ, лишаетъ его непосредственности, устраняетъ стихiйную образность и фантазiю? Гоголь изросъ «беззаботную свѣжесть лѣтъ», но вмѣсто эпически спокойнаго, внѣшне невозмутимаго толстовскаго возмужанiя его настигаетъ охлажденiе зрѣлости.

Правду сказать, неудачу испытывалъ читатель такого текста. Аксакова-старшаго перспектива нескончаемаго дописыванiя поэмы весьма настораживала, да и самъ Гоголь очертилъ вокругъ себя восемь магическихъ круговъ, выйдя за предѣлы которыхъ онъ, какъ казалось ему, вступалъ въ неизвѣстность энтропiи. «Успокойтесь; этому есть мѣра, художникъ почувствуетъ гармонiю своего созданiя и ни за что на свѣтѣ ничего не перемѣнитъ, кромѣ какихъ-нибудь ошибочныхъ словъ и свѣдѣнiй», — отвѣчалъ Николай Васильевичъ на сомнѣнiя Аксакова. И, тѣмъ не менѣе, онъ вышелъ за грань привычнаго письма.

Сей русскiй Паскаль, по выраженiю Льва Толстого (Л. Н. тоже подчасъ былъ не въ силахъ заглянуть въ собственную книгу) оставивъ послѣ себя пепелъ «Мертвыхъ Душъ», себѣ не оставилъ ничего, всего себя отдавъ Русской литературѣ. Почти всего, поскольку Церковь согласилась принять совсѣмъ не много. Его смерть — не болѣе чѣмъ метафора рожденiя нацiональной прозы. Творецъ и его творенiе — въ какихъ непростыхъ отношенiяхъ другъ къ другу они порой находятся! Когда одно не устраиваетъ другого, то въ этомъ и кроется подлинное счастiе, потому какъ именно въ этомъ случаѣ возможенъ моментъ совершенствованiя либо того, либо другого.

До сихъ поръ мы говорили о неудачѣ писателя. Зимой 1852 года пепельный сочинитель не возродился. А Гоголь-просто-человѣкъ? Преобразился? Возможно, писатель — какая-то ненужная надстройка въ человѣкѣ? Нѣтъ?

Нѣкоторый читатель, возможно, будетъ недоволенъ недостаточнымъ количествомъ совѣтовъ, поданныхъ къ написанiю хорошей книги, вовсе сбитый съ толку пространнымъ описанiемъ обстоятельствъ гибели великаго писателя, совершенно не относящихся къ заданной темѣ. Хорошо, какъ возникаютъ книги? В. Б. Шкловскiй пояснялъ, что книги создаются записыванiемъ и вычеркиванiемъ. Напримѣръ, трагедiя Гоголя изъ запорожской жизни «Черный усъ» создавалась написанiемъ, смысловой, фактической правкой, поправкой тона изложенiя, окончательной стилистической правкой и послѣдующимъ сжиганiемъ. Хорошо писать въ трактирѣ, въ остерiи, когда вокругъ шумъ-гамъ и дверь, что называется, на пятахъ не стоитъ — тишина и комфортъ слишкомъ ко многому васъ обязываютъ. Писалъ онъ обыкновенно стоя за конторкой, подогрѣвая себя кофе; мнѣ удобнѣе лежа. Ну, я вѣдь себя и не сравниваю. И сжигать мнѣ ничего не приходилось. Доставало и того, что отъ многоразличныхъ глюковъ текстъ, какъ гетьманская грамота, нерѣдко пропадалъ невѣсть куда самъ собою, безъ геростратова вдохновенiя. Интернетъ ли тому виною или моя писательская участь, навѣрное не могу рѣшить.

А «Книгу Судебъ» всякой составитъ. Въ концѣ концовъ, это только одна глава изъ безконечной Книги Судебъ. То, что сейчасъ въ ней не получилось, мы исправимъ съ вами въ слѣдующей. Начало вы видите обработаннымъ и тщательнѣе, и желаннѣе, въ то время какъ хвостъ оказывается какимъ-то вялымъ, онъ волочится по землѣ, цѣпляясь за что ни попадя. Не творенiе, а симулякръ какой-то, ей-Богу! Но я слова привелъ къ такому строю, не будемъ оцѣнивать ихъ sub specie æternitatis. Книга, которую вы читаете, никогда не будетъ дописана. Вы смотрите только лишь промежуточную верciю. Будетъ взрослѣть авторъ, будетъ крѣпчать его слогъ, будетъ трезвѣть его мысль. Пока авторъ живъ, текстъ — его достоянiе. Авторъ мертвъ — и текстъ становится достоянiемъ книжныхъ червей. Писанiе, творчество — все, разрѣшенiе загадки Гоголя — ничто, смерть. И разъ молчите вы, мы на дорогу можемъ положиться.

 

Вотъ мнѣ слышится хула, дескать, къ чему бы всѣ эти «библiоклазмы», «паллiативы» и прочiе назойливые варваризмы? Неужели ихъ нечѣмъ замѣнить? Богъ знаетъ, что мнѣ на это вамъ возразить, но съ дѣтства мнѣ питали слухъ и нѣкая «негоцiя», и «инкогнито проклятое», да и какой русскiй не любитъ гдѣ можно и не можно заморачивать свой простодушный дискурсъ всякою инородною хрѣнотѣнью, потому и оставимъ ихъ въ нашей скромной и цѣломудренной славянской рѣчи.

 

«Такъ все-таки сжигать или не сжигать намъ свои произведенiя?», — спроситъ меня иной назойливый собратъ. На самомъ дѣлѣ это вопросъ не праздный: пока не созданъ спецiальный ресурсъ для уничтоженныхъ творенiй, не опускать же ихъ въ мусорный бакъ, унитазъ, прости Господи, шредеръ или еще какой-либо пошлый гаджетъ? «Какъ только пламя унесло послѣднiе листы моей книги, ея содержанье вдругъ воскреснуло въ очищенномъ и свѣтломъ видѣ, подобно фениксу изъ костра…» — дѣлился своими впечатлѣнiями писатель въ 1846 году послѣ перваго сжиганiя рукописи второй части. Въ 1852 году онъ сжегъ рукопись воскреснувшей «въ очищенномъ и свѣтломъ видѣ» книги, и это уничтоженiе уже ничемъ хорошимъ не закончилось. Въ сжиганiе рукописей Гоголь вкладывалъ нѣкiй сакральный смыслъ. Если въ книгѣ, по мысли Гоголя, вложена хотя бы крупица живой души, то жечь ее необходимо, поскольку данная жертва будетъ съ благодарностью воспринята Господомъ и воздастся сторицею. А если она содержитъ душу мертвую? Кому угодна будетъ сiя жертва?

Ну, на первый разъ довольно.

__________
 

Предсмертный рисунок Гоголя

 

 

Примечания

6 Немногiе знаютъ, что Гоголь — лишь псевдонимъ писателя, а не его подлинная фамилiя (Гоголь-Яновскiй), отъ которой Николай Васильевичъ отказался по прiѣздѣ въ Петербургъ. Отказаться-то отказался, а по документамъ по-прежнему числился какъ Гоголь-Яновскiй, какъ его мать Марiя Ивановна и его сестры такъ и оставались Гоголь-Яновскими. À propos, это объясняетъ его вѣчное разпреканальство съ подорожными и паспортами, которые онъ ни за что не хотѣлъ предъявлять станцiоннымъ смотрителямъ и полицейскимъ чиновникамъ.

 

Начало | Хронологiя