Книга Судебъ (Обожанiе Гоголя)

                                                                                                                                                                                                                                                                               Реформѣ русской
                                                                                                                     орѳографiи 1918 года
                                                                                                                     посвящается.1
 

БѢСЪ ПРЕДИСЛОВIЯ

А хотите, я вамъ разскажу, какъ надобно писать книгу? Перво-наперво и единственно важное — придумайте названiе, выберите его изъ тысячъ другихъ, пустыхъ и ничтожныхъ. Если только вы ошибетесь въ выборѣ названiя, впослѣдствiи ничего не поправить — это будетъ совсѣмъ не та книга, содержательная, вдохновенная, удачная, но не та! Названiе, которое вы придумаете, уже должно отражать для васъ все то, что въ ней будетъ заключаться, или наоборотъ, никакъ не должно отражать ея суть для читателей, но быть для васъ нѣкоей загадкой, которую вы взялись отгадать себѣ и читателю. Назовемъ ее, скажемъ,

 

КНИГА СУДЕБЪ
 

— звучитъ немного напыщенно, возможно, для кого-то нелѣпо, это ничего. Вѣдь вы вкладываете въ него значенiе, вѣдомое только вамъ. Это и лѣса, и стропила одновременно.

Ну, вотъ — самое трудное позади. Тема обозначена. Для самихъ себя вы опредѣлили, какой должна быть ваша книга. Дальнѣйшее ея писанiе уже не имѣетъ большого значенiя — главное то, что она гнѣздится въ вашей душѣ. Нанеся ее на бумагу, вы можете только исказить ея подлинную суть, огрубить смыслъ, вѣдь тутъ важно само предвкушенiе. Эта книга нужна, скорѣе, вамъ самимъ, нежели кому бы то ни было. Тутъ пойдутъ толки да пересуды — какъ, дескать, да что. Вамъ запросто выяснятъ, что тотъ день, когда вамъ вступило въ голову писать, былъ не изъ лучшихъ дней вашихъ, что вы могли приносить пользу какимъ-либо инымъ манеромъ, нежели сопряженiе словъ и т. д. И все это, разумѣется, по дружбѣ и изъ личнаго участiя къ вамъ. Ну, да Богъ съ вами, если ужъ вамъ невмоготу, если вы рѣшили писать, дѣлайте это слѣдующимъ образомъ: все то, что у васъ записывается, вы свѣряете съ задуманнымъ планомъ, который и есть ваше названiе, и либо помѣщаете въ эту книгу, либо отбрасываете, либо помѣщаете въ какую другую, относительно которой у васъ уже есть планъ названiе. Самое главное тутъ не упустить первоначальную идею этой книги. Вы можете даже вовсе не сдѣлать ни одной записи, но если названiе выбрано правильно, можно смѣло утверждать, что книга состоялась. Потому что даже спустя много лѣтъ при малѣйшемъ упоминанiи одного только названiя вся эта книга предстанетъ въ вашемъ воображенiи во всемъ своемъ великолѣпiи.

 

СУДЬБА КНИГИ
 

Разсмотримъ другой варiантъ. Допустимъ, вы выбрали названiе невѣрно — «Мертвыя Души». Хотя что значитъ — невѣрно? Я глубоко убѣжденъ, что какъ въ глыбѣ мрамора скрыта статуя, такъ и каждому названiю такъ или иначе соотвѣтствуетъ своя книга. Весь фокусъ въ томъ, чтобы правильно уразумѣть истинный смыслъ этого названiя. Только задумайтесь, сколько чудесныхъ книгъ осталось еще ненаписанными вами. Какъ тутъ не ошибиться: ваша это книга или нѣтъ? Существуетъ ли связь между вами, творцомъ этой книги, и тѣмъ, что скрыто за ея названiемъ? Вѣдомо ли вамъ, на какое поприще вы вступаете, взявшись за раскрытiе этой темы? Вѣдь казалось, что все начиналось такъ просто, съ шутки, съ анекдота. Впрочемъ, для судьбы книги это вполнѣ пристало (да и для Книги Судебъ, я полагаю, тоже). Кто сейчасъ можетъ усомниться въ томъ, что книга съ названiемъ «Мертвыя Души» имѣетъ право на существованiе? Самомалѣйшее незначительное слово можетъ имѣть свое таинственное недоумѣніе, и если такое недоумѣніе въ словѣ есть, то слово можетъ стать названіемъ. Названіе можетъ стать книгой. Въ названіи «Мертвыя Души» именно такое недоумѣніе есть. Съ другой стороны, родитель идеи «Мертвыхъ Душъ», какъ ни крути, отъ нея отказывается, и, быть можетъ, правильно поступаетъ. Воспрiемникъ же до того съ нею роднится, что она его провожаетъ въ могилу.

Прервусь, перечитаю. Вы такъ же поступаете, да? Напишу страничку, да передъ тѣмъ, какъ писать слѣдующую, пересмотрю все заново. Вродѣ пока нормально, такъ мелочи; не знаю только, какъ закончить. Нѣтъ, въ Книгѣ Судебъ сомнѣнiямъ не мѣсто. Когда вы пишете классическую литературу, а не просто кусокъ интертекста, дòлжно придерживаться иныхъ начертанiй. Извѣстное дѣло, если бъ Гоголь въ началѣ работы крѣпко задумался о концовкѣ, ему бы и первой части не одолѣть. Но чѣмъ хороша Книга Судебъ, ее можно писать до безконечности. И, кстати, сжигай не сжигай ее, это все равно ничего не измѣнитъ. Съ другой стороны, форма ея вполнѣ еще не опредѣлилась – если мы сейчасъ съ вами ничего не напутаемъ, то можетъ получиться такъ, что Книга Судебъ знаменуетъ собой новое литературное направленiе, появятся охотники да подражатели писать въ манерѣ Книги Судебъ, ну что объ этомъ сейчасъ!

gogol«Отчего же невѣрное названiе?» – возразите вы. Просто восхитительный оксюморонъ. Вотъ описанiе губернской гостиницы на самыхъ первыхъ страницахъ поэмы. «Какiя бываютъ эти общiя залы — всякiй проѣзжающiй знаетъ очень хорошо: <…> тотъ же закопченный потолокъ; та же копченая люстра со множествомъ висящихъ стеклышекъ, которыя прыгали и звенѣли всякой разъ, когда половой бѣгалъ по истертымъ клеенкамъ, помахивая бойко подносомъ, на которомъ сидѣла такая же бездна чайныхъ чашекъ, какъ птицъ на морскомъ берегу; тѣ же картины во всю стѣну, писанныя масляными красками, — словомъ, все то же, что и вездѣ; только и разницы, что на одной картинѣ изображена была нимфа съ такими огромными грудями, какихъ читатель, вѣрно, никогда не видывалъ». Неужели нарочитая мрачность названiя не контрастируетъ самымъ безподобнымъ образомъ съ жизнерадостнымъ содержимымъ поэмы? Контрастируетъ, искреннiе мои, контрастируетъ.

А.Москаленко, портет ГоголяХотя нисколько не контрастируетъ, если обратиться къ мнѣнiю первороднаго автора, слышавшаго дальнѣйшiя главы поэмы («Боже мой, какъ грустна наша Россiя!»), или сопоставить его съ сюжетомъ безхитростнаго гравюра А. С. Солоницкаго «Послѣднiе дни Гоголя», съ изнурительнымъ постомъ, превратившимся въ голоданiе и съ добровольной смертью въ 42 года, неотличимой по внутреннимъ признакамъ отъ самоубiйства. А вѣдь на этой литографiи Гоголь сжигаетъ продолженiе той самой замѣчательной книги, беззаботное начало которой сейчасъ проскользнуло мимо васъ. На портретѣ писателя работы А. Л. Москаленко Гоголь смотритъ на свои горящiя рукописи, и въ языкахъ пламени сожигаемаго шедевра ему предстоятъ невѣдомые образы. «Скажи мнѣ, кто вы», — произнесъ, замкнувъ большое чувство въ словѣ этомъ. Отъ какого наважденiя убѣгала душа поэта? Какого катарсиса алкала? Къ сожаленiю, птицѣ-тройкѣ, дивно появившейся на послѣднихъ страницахъ поэмы, не суждено было стать птицею-фениксомъ. Въ аллегорiи художника Павла Соколова, иллюстрирующей вторую часть «Мертвыхъ Душъ», писатель предстаетъ кормчимъ въ Дантовомъ обликѣ и въ вѣнкѣ изъ лавровыхъ листьевъ. Онъ и провожатый Харонъ по водамъ рѣки Ахеронъ направляютъ челнъ поэмы съ грузомъ призраковъ въ царство мертвыхъ. Но, въ отличiе отъ Данта, одинокому Гоголю, не имѣвшему при себѣ прислужившагося Виргилiя, не суждено было вернуться оттуда въ царство живыхъ. Обращенiе къ композицiи La Divina Commedia обернулось для писателя подлинной трагедiей.

мертвые душиДискуссiю о названiи поэмы въ 1841 году авторитетно открыла московская ценсура. «Душа бываетъ безсмертной» (Д. П. Голохвастовъ). «Въ силу наконецъ могъ взять въ толкъ умный президентъ, что дѣло идетъ о ревижскихъ душахъ», — замѣчаетъ писатель. Такъ или иначе, съ легкой руки петербургской ценсуры (А. В. Никитенко) на свѣтъ появляется паллiативъ «Похожденiя Чичикова, или Мертвыя Души». Пока читатели упивались первой частью поэмы (вчужѣ имъ безразличны были прѣнiя о названiи), а «ценсоры-азiатцы» недовѣрчиво косились въ сторону подозрительнаго каламбура, ничто не омрачало счастiя взыскательнаго автора. Однако Гоголь съ безпокойствомъ начинаетъ осознавать, что чѣмъ далѣе продвигается его трудъ, тѣмъ стремительнѣе старѣетъ его душа, умаляясь какъ шагреневая кожа.

ЦУРЪ

Въ литературѣ давно извѣстенъ архетипъ нѣкоей древней рукописи или легендарной книги, обладающей скрытыми магическими свойствами, которыми ее наградила сѣдая старина, — книги, влiяющей на людскiя судьбы, — но дѣйствительность куда изобрѣтательнѣе сочинителей авантюрно-романтическихъ фабулъ. Не пыльный фолiантъ или изъѣденный червями манускриптъ, не кусокъ осельской кожи съ таинственными левантскими надписями изъ лавки дряхлаго инквизитора-антиквара — свѣжая, какъ позднѣе будутъ называть, новаторская поэма невѣроятно воспитывала иного Гоголя. Соблазнъ обыграть новаторство поэмы, пѣстующей консерватизмъ ея сочинителя, былъ не слишкомъ великъ, потому какъ Гоголь не архаикъ и не обскурантъ, но его свободомыслiе обратилось въ ту сферу духовной дѣятельности, которой присягнувшiе либералы опасливо чураются.

Начало болѣзни Гоголя можно отнести къ лѣту 1835 года, когда двадцатишестилѣтнiй писатель впервые почувствовалъ приступы необъяснимой тоски, которые онъ позднѣе связалъ съ геморроидами. Приступы предварили собой новую поэму. По-настоящему первый серiозный приступъ непонятнаго недуга случился съ нимъ въ 1840 году. Онъ понуждаетъ себя закончить работу какъ можно спѣшнѣе, но чѣмъ успѣшнѣе продвигается дѣло, тѣмъ неотвратимѣе оно ведетъ къ Концу. Та же самая болѣзнь въ 1845 г. заставила писателя еще разъ по-иному взглянуть на самое себя и свои писанiя. Неужели замыселъ «Мертвыхъ Душъ» хранилъ въ себѣ гибельную тайну? Не лучше ли бросить рукопись вовсе? Въ огонь!

Чѣмъ такъ страдала душа Гоголя? Лѣчившiй его А. Т. Тарасенковъ не находилъ у литератора никакихъ психическихъ или соматическихъ разстройствъ. Писатель не вѣдалъ иного дiагноза, кромѣ своего незабвеннаго — «Мертвыя Души». Можно предположить, что несогласное названiе, помимо всего прочаго, можетъ обернуться дiагнозомъ. Я никого не хочу…2 Такъ ли ужъ много мы знаемъ произведенiй, которыя бы умертвили авторовъ именно своимъ названiемъ, идеей? Я что-то не припоминаю. Въ этомъ смыслѣ названiе поэмы уникально.

Послѣ недужнаго 1845 года Гоголь поступаетъ совершенно разумно, отложивъ эту пагубную пушкинскую затѣю на второй части, сжегши ея рукопись и приступивъ къ писанiю иного рода, хотя и «не легко было сжечь пятилѣтнiй трудъ, производимый съ такими болѣзненными напряженiями, гдѣ всякая строка доставалась потрясенiемъ».

Чайки, львы, орлы и куропатки не дѣлаютъ себѣ запасовъ, въ то время какъ бѣлки и бурундуки, синицы и сойки, поползни и совы съѣдаютъ не все. Часть корма они скрываютъ въ мохъ и траву, хоронятъ въ дупла деревъ, прячутъ въ трещины коры или подъ кору. Они заготавливаютъ прокормъ впрокъ. И Гоголь собираетъ умственныя матерiалы, свой писательскiй прокормъ впрокъ. Гоголь — матерiалистъ. Онъ интересуется живописью, педагогикой, исторiей, этнографiей и статистикой, углубляется въ изученiе святоотеческой литературы, обращается къ эпистолярному жанру, но, встрѣтивъ афронтъ «Выбраннымъ мѣстамъ» (тогда какъ появись эта книга при иномъ раскладѣ да еще съ привычнымъ пушкинскимъ благословенiемъ, то былъ бы совсѣмъ другой жанръ), Гоголь приходитъ къ тому неутѣшительному выводу, что у него нѣтъ выбора. Феноменъ «чистаго» писателя въ отличiе отъ «нечистаго» въ томъ и состоитъ, что имѣя въ душѣ послѣднiй даръ Изоры, антикваровъ талисманъ, онъ не можетъ писать «Мертвыя Души»; но и не писать ихъ тоже не можетъ. Работа надъ «Выбранными мѣстами» наполнилась мыслями о его главномъ трудѣ. Чѣмъ больше онъ читалъ, чѣмъ глубже пополнялъ онъ свое образованiе, тѣмъ медленнѣе продвигалась его задушевная поэма.

П. В. Анненковъ: «Въ немъ {произведенiи} готовилъ онъ себѣ и гробницу, какъ человѣку. «Мертвыя Души» была та подвижническая келья, въ которой онъ бился и страдалъ до тѣхъ поръ, пока вынесли его бездыханнымъ изъ нея». Казалось бы, ну что ему какая-то неудавшаяся поэма? Пиши удавшуюся. Во всякомъ случаѣ, ѣшь, пей, путешествуй, радуйся жизни! «Гансъ Кюхельгартенъ» не задался? Ну и что? Въ печь его! Безъ фанатизма. Вослѣдъ ему грядутъ иные образы, яркiе и счастливые. Въ жизни всегда есть мѣсто если не образу, то подъ солнцемъ. Почему же подъ конецъ жизни ангелъ-хранитель оставляетъ писателя?

И.Е.Репин,

Несмотря на свою мнительность, по мнѣнiю многихъ, Гоголь до послѣдней минуты жизни сохранилъ ясный умъ. Я не вѣрю въ то, что воспаленное сознанiе писателя заставило воспалиться въ печи дома графа А. П. Толстого его рукописи, какъ это запечатлѣлъ на своемъ полотнѣ И. Е. Рѣпинъ. Подвижникъ дѣлалъ свое дѣло обдуманно и хладнокровно. Хотя дивная лунная ночь, заглядывающая въ окно автору «Вiя», чудо какъ хороша! Вѣроятно, въ лучахъ солнца такой пароксизмъ не можно было бы вообразить, и если бы онъ наконецъ дождался отдаленнаго крика московскаго пѣтуха, то наутро не сокрушался бы такъ: «Какъ лукавый силенъ, вотъ онъ до чего меня довелъ». Но дѣло происходило зимой, и пернатый герольдъ не спѣшилъ огласить округу ободрительнымъ крикомъ.

 

Знакомо ли вамъ то состоянiе, когда вы чувствуете свою безграничную власть надъ вашимъ творенiемъ, вы можете довести его до немыслимаго совершенства? Оно можетъ длиться день-два, недѣлю, годъ, но не безконечно. Произведенiе живетъ, и вы живете вмѣстѣ съ нимъ, вы его чувствуете, осязаете, понимаете. Но потомъ оно твердѣетъ. Хорошо, если это происходитъ, когда бòльшая часть работы продѣлана. Ну, а какъ вы не успѣли и вы видите его несовершенство, но помочь ему уже безсильны? Оно больше не поддается, потому что оторвалось отъ васъ. А еще говорятъ, служенье музъ не терпитъ суеты.

 

Лѣтомъ 1845 года Гоголь сжигаетъ вторую часть «Мертвыхъ Душъ» и рѣшаетъ принять монашество. (См. освѣщенiе «Веймарскаго эпизода» въ интересной работѣ Вл. Воропаева «Духомъ схимникъ сокрушенный…») Собственно монахомъ въ мiру къ этому времени келейникъ «Мертвыхъ Душъ» уже былъ. Истинное монашество не состоялось («Нѣтъ, для васъ такъ же, какъ и для меня, заперты двери желанной обители. Монастырь вашъ — Россiя!», — писалъ онъ графу А. П. Толстому), но причины, по которымъ онъ стремился въ монастырь, не исчезли: внутреннихъ бѣсовъ, сирѣчь «Мертвыхъ Душъ», по-прежнему необходимо было изгонять, а исторiя съ «Выбранными мѣстами» отозвалась какимъ-то дiавольскимъ эхомъ — вотъ что творятъ beati posidentes. Самъ по себѣ скандалъ въ наше время сталъ привычнымъ способомъ привлечь вниманiе къ себѣ и воспринимается нѣсколько иначе. Но въ то время литература была еще пуста и безвидна, потому и вся исторiя съ напечатанiемъ «Переписки…» и почти единодушнымъ осужденiемъ ея выглядитъ наивной и простодушной какъ съ той, такъ и съ другой стороны. Обида русскаго общества на Гоголя въ 1847 году была обидой раздосадованнаго ребенка, у котораго украли праздникъ, ребенка, обманутаго въ лучшихъ своихъ надеждахъ и получившаго намѣсто давно обѣщанной конфекты тоскливыя назиданiя. Эта досада нагляднѣе всего показываетъ, какой вакуумъ существовалъ въ обезгоголенной литературѣ, вакуумъ, неизбѣжно заполненный «натуральной школой» — дурной пародiей гоголевскаго письма.

Между двумя сожженiями поэмы судьба Гоголя насылаетъ поэту еще и литературно-журнальное автодафе.

Но мысль Гоголя находитъ свои преимущества даже подъ судомъ нечестивыхъ: это преимущества самоочищенiя отъ внутренней скверны. Самоумаленiе ему так же необходимо («аще не будете малы, яко дѣти, не внидете въ Царствiе небесное», — вспоминаетъ онъ передъ кончиной), какъ и литературное признанiе, а впослѣдствiи оно подчинитъ себѣ все. Въ оправданiе «Выбраннымъ мѣстамъ…» Гоголь наспѣхъ придумываетъ raison d’être этой книги, дескать, она создана для того, чтобы растормошить лениваго россiйскаго читателя. Онъ пишетъ, что ему необходимо было «добиться самому многихъ тѣхъ свѣдѣнiй, которыя <…> необходимы для труда моего, чтобы заставить многихъ людей умныхъ заговорить о предметахъ болѣе важныхъ…»

Гоголь-провокаторъ? Почему бы и нѣтъ? Всѣмъ извѣстно, что Гоголь смолоду былъ изрядный мистификаторъ. Кто могъ поручиться въ томъ, что уничтоженiе рукописи и приготувленiе ко смерти — подвигъ христiанскаго самоотверженiя, а не очередной розыгрышъ? Но нѣтъ! съ годами мистификацiи уступили мѣсто мистицизму; это почти одно и то же, только всурьезъ.

Хотя огорченiе марки «Выбранныя мѣста» въ жизни сочинителя уже было. Помните: «Неузнанный взошелъ я на каѳедру и неузнанный схожу съ нее». Масштабы фiаско не тѣ, но причины и тамъ, и тутъ — неуспѣхъ учительства. Въ одномъ случаѣ, неудача академическаго преподаванiя: въ 1834 году неутомимый малороссъ увлекся исторiей Среднихъ вѣковъ, когда въ каждомъ домѣ жилъ домовой, въ каждой церкви былъ Богъ, и люди были молоды, а теперь… Скучно на этомъ свѣтѣ, господа, охъ какъ скучно! И педагогическая рутина быстро прискучила молодому адъюнктъ-профессору Санктъ-Петербургскаго университета. Винить университетское окруженiе писателя-профессора въ первомъ случаѣ не приходилось. Правильнѣе отмѣтить въ лекцiяхъ неопытнаго преподавателя исторiи недостатокъ дидактизма, а не избытокъ. Десятилѣтiемъ спустя его учительность уже избыточествовала. Тѣмъ, кто отказывался слушать Высшею Властью облеченное гоголевское слово, а такихъ нашлось немало, тому взволнованный писатель сулилъ горе. И все же пророкъ пришелъ и ушелъ неузнаннымъ. Литературный трiумфъ не оберегалъ отъ пораженiй на поприщѣ общественнаго служенiя Россiи. Однако метастазы учительности начали проникать въ поэму.

Тайна Гоголя, тайна не менѣе мрачная, чѣмъ тайна его сверстника Каспара Гаузера, состоитъ въ томъ, что въ 1852 году онъ уничтожилъ свое дѣтище, а потомъ и себя самого. Была бы возможность, Николай Васильевичъ истребилъ бы и первую часть: скупилъ же онъ для огня тиражъ «Ганса Кюхельгартена», какъ позже мечталъ о томъ, чтобы моль поѣла его «Ревизора» съ «Арабесками» и «Вечерами». Предположительно, сожги онъ первую часть, можно все начать сызнова, можно жить сначала. А что бы это ему дало? Оставимъ пока въ сторонѣ этотъ вопросъ. Но что онъ имѣлъ ввиду, когда писалъ въ преддверiи смерти: «Какъ поступить, чтобы признательно, благодарно и вѣчно помнить въ сердцѣ моемъ полученный урокъ? И страшная Исторiя Всѣхъ событiй Евангелiя». Какъ ни странно, фраза о тяжеломъ урокѣ текстуально близка къ тому, что произноситъ откупщику А. В. Муразову въ одной изъ заключительныхъ черновыхъ главъ второй части поэмы раскаивающiйся послѣ очередной подлости Чичиковъ: «Отступился бы, можетъ быть, если бы не такой страшный урокъ <…> Но урокъ тяжелъ; тяжелъ урокъ, Аѳанасiй Васильевичъ!».

Ниже Гоголь набросалъ абрисъ человѣка съ длиннымъ любопытнымъ носомъ, пытливо выглядывающаго изъ-за страницы книги. Книга велика, а человѣкъ, несмотря на отличный носъ, слишкомъ малъ для такой книги. Натурально, ей впору накрыть маленькаго человѣка цѣликомъ. Разорвавъ пуповину, нѣкогда связывавшую его съ «Мертвыми Душами», свои послѣднiя мысли Гоголь посвящаетъ новозавѣтной исторiи, поэтому не основательно думать, будто сiя великая книга и есть «Мертвыя Души», какъ полагаетъ И. П. Золотусскiй. Это можетъ быть и самъ Новый Завѣтъ, и вообще любая Книга, не имѣющая фатальнаго контекста.

Да, но каковъ же этотъ урокъ, заслуживающiй столь суроваго искупленiя? Смыслъ полученнаго урока могъ быть въ томъ, чтобы попытаться извлечь изъ него пользу на будущее, но если дальше создатель «Мертвыхъ Душъ» жить не собирался, то смыслъ этого урока въ парадигмѣ близорукаго прагматизма выглядитъ таинственнымъ. Моль, поѣдающая лучшiя его страницы, — это по-гоголевски сильно. Но писатель-перфекцiонистъ мечталъ о другой, созидательной силѣ своего слова. Въ концѣ концовъ, не полагаясь на моль, онъ довѣрилъ самое драгоцѣнное огню.

Библiоклазмъ имѣетъ продолжительную и красивую исторiю въ христiанствѣ, буддизмѣ, нацизмѣ и въ современномъ обществѣ. Ни утопленiе, ни погребенiе, ни вторичная переработка вопреки своей большей практичности не получили такъ всеобщаго признанiя, какъ сожженiе. Сожженiе эстетично. Сожженiе торжественно. Сожженiе удачно сочетаетъ въ себѣ элементъ фанатизма и величаваго театральнаго дѣйства. Очистительное пламя будоражитъ увядающую мысль. Подобно создателю рождающейся Венеры писатель сжегъ свое творенiе на «кострѣ тщеславiя». Въ «Книгѣ Трюизмовъ» сказано: «Рукописи не горятъ, горитъ бумага, а слова поднимаются къ Богу». Или не поднимаются. Смотря какъ приняться за дѣло. «Между тѣмъ огонь погасалъ, послѣ того какъ обгорѣли углы у тетрадей. Онъ {Гоголь} замѣтилъ это, вынулъ связку изъ печки, развязалъ тесемку и уложилъ листы такъ, чтобъ легче было приняться огню, зажегъ опять и селъ на стулѣ передъ огнемъ, ожидая, пока все сгоритъ и истлѣетъ». Какъ видно, ко всему, что касаемо рукописи, къ самомалѣйшей особенности ея Гоголь относится съ великимъ тщанiемъ. Для него нѣтъ мелочей даже въ ея сжиганiи.

Ѳ. М. Достоевскiй: «Гоголь умираетъ передъ нами, уморивъ себя самъ, въ безсилiи создать и въ точности опредѣлить себѣ идеалъ, надъ которымъ онъ могъ бы не смѣяться». Фраза скорѣе блестящая, чѣмъ вѣрная.

Какiе мотивы руководили Гоголемъ въ послѣднiя три недѣли его жизни, исключая религiозный подъемъ, хотя какъ его исключить? Какова психологiя отказа отъ творчества, психологiя его преодолѣнiя? Логически здѣсь много неувязокъ. Подавленный внезапной смертью Е. М. Хомяковой, онъ въ сердцахъ восклицаетъ: «Все для меня кончено!» Однако черезъ пять дней боль утраты утишилась, и нѣсколько успокоенный писатель вновь принимается за корректуры. Его мысли вновь обращены къ его завѣтному труду. Да и то сказать, сколько ихъ еще живыхъ? Графъ и графиня Толстые, отецъ Матѳѣй, съ которыми онъ обсуждаетъ судьбу книги въ началѣ февраля. Да мало ли кто! Не умри Хомякова, никто бы не предположилъ, что жизнь ея такъ дорога Николаю Васильевичу! Пушкинъ, Iосифъ Вiельгорскiй, Н. М. Языковъ, Н. Н. Шереметева — люди не менѣе драгоцѣнные Гоголю, ихъ смерть не заставила такъ поэтически убиваться писателя.

Приступы меланхолiи съ нимъ проистекали и раньше, онъ ихъ пережидалъ. Сжегши вторую часть во второй разъ, Гоголь по примѣру предыдущихъ демаршей могъ бы уѣхать въ лучезарную Европу, пожить присельникомъ въ Римѣ или въ Германiи, набраться силъ для слѣдующей редакцiи. «Въ дорогу! въ дорогу! прочь набѣжавшая на чело морщина и строгiй сумракъ лица!» Всемогущее слово впередъ! Иберiйской берегъ, Кавказъ, Аѳонъ, да хоть бы и родная Полтавщина и любящая мать! Какъ хорошо давать совѣты другимъ (правда?), не имѣя въ запасѣ къ сожженiю чего-нибудь въ родѣ МД. Кромѣ него оканчивать такую работу было некому, а значенiе ея, по словамъ А. О. Смирновой, видѣлось Гоголемъ ни больше ни меньше какъ судьбоноснымъ для Россiи, для русскаго общества, для развитiя русскаго человѣка. Это не та книга, которая нужна скорѣе вамъ самимъ, нежели кому бы то ни было, и мы знаемъ, какъ Гоголь крѣпко любилъ и берегъ эту огромную и несчастную землю.

Съ другой стороны, цинично разсуждая, если онъ и самъ себя приговорилъ, къ чему жечь рукопись? Развѣ своя еще живая плоть — не достаточное воздаянiе за литературный, быть можетъ, даже мнимый грѣхъ? Мнѣ могутъ возразить на это, что «все никуда не годилось и что все надо было передѣлывать», что законченная Гоголемъ вторая часть въ дѣйствительности могла быть неавантажной, а не только въ сознанiи мнительнаго автора. Гоголь сжигалъ не все, а лишь самое, съ его точки зрѣнiя, безнадежное. Черновики промежуточные, самые раннiе, онъ не тронулъ. Если первое утвержденiе Гоголь обосновалъ сжиганiемъ, то о мѣрѣ передѣлокъ въ послѣднiе три месяца работы судить трудно. Помѣшала болѣзнь? Но болѣзнь парадоксальнымъ образомъ оставила силы для аскезы. Трагическимъ финаломъ правитъ иная логика: литераторъ рѣшаетъ сжечь и рукопись, и себя — сжечь постомъ.

Здѣсь, повидимому, прiоритеты въ сознанiи Гоголя смѣстились настолько, что самая идея трилогiи показалась ему никчемной, мертвой, поправлять и улучшать въ которой что-либо было невмѣстно. Вотъ, казалось бы, отправная точка для vita nuova! Зацѣпка для возрожденiя. Поводъ для вдохновенiя. Шансъ сойти съ мертвой точки. Идея послѣднихъ семнадцати лѣтъ писательской жизни — идея-фиксъ. А въ ушахъ къ тому жъ звучалъ голосъ Матѳѣя Константиновскаго: «Отрекись отъ Пушкина, онъ былъ грѣшникъ и язычникъ». Отнынѣ Гоголь-монахъ покидаетъ монастырь-Россiю, чтобы завершить свое иноческое служенiе въ прилюдномъ уединенiи дома графа А. П. Толстого. Отнынѣ онъ болѣе не матерiалистъ. Отнынѣ писатель не смотритъ, подобный двуликому Янусу, и на поэму, и на Писанiе: «Будьте живыя, а не мертвыя души! Единая дверь въ Небесное Царствiе — Iисусъ Христосъ. Всякъ, прелазяй инуду тать есть и разбойникъ!» Такимъ образомъ, стезю сочинителя «Мертвыхъ Душъ» можно уподобить едва ли не окольнымъ путямъ разбойника и татя? Минутная категоричность, по Ивану Аксакову. Съ долговременными послѣдствiями, добавимъ мы. А аскетичный исходъ изъ жизни, это не вхожденiе инуду? не духовная прелесть? не исихазмъ хлыстовскаго толка? — спросимъ мы на всякiй случай.

Случилось ли 12 февраля 1852 года схожденiе съ мертвой точки «Мертвыхъ Душъ», которыя къ этому времени давно превратились изъ литературнаго событiя въ личный подвигъ? Нѣтъ, спасительнаго избавленiя не получилось. Душа автора не пробудилась къ новому творенiю. Земная жизнь Гоголя таинственнымъ образомъ сплелась съ существованiемъ рукописи «Мертвыхъ Душъ» (какъ портретъ Дорiана Грея съ своимъ прототипомъ), а vita nuova оказалась загробной.

Въ какомъ-то смыслѣ, возможно, заложникъ «Мертвыхъ Душъ» почувствовалъ облегченiе отъ этого многолѣтняго плѣна. Поэма отымала отъ него послѣднiе живые соки. Но не надолго. Мысль о загубленномъ произведенiи не покидала сочинителя и отравляла ему жизнь въ оставшiеся дни. Струя сомнѣнiй прибиваетъ его то къ одному, то къ другому берегу. Не будучи увѣрену въ необходимости спасенiя рукописи, онъ не обрѣтаетъ позднѣе увѣренности въ необходимости ея уничтоженiя. Если вспомнимъ, еще за двѣнадцать лѣтъ до смерти, еще до опубликованiя первой части онъ сомнѣвается въ самой возможности довести до конца свой трудъ, а всего за мѣсяцъ до смерти и спустя два мѣсяца послѣ своего вердикта «все никуда не годится и что все надо передѣлать» онъ считалъ вторую часть практически завершенной. Съ не меньшимъ интересомъ слѣдитъ за всѣмъ происходящимъ врагъ рода человѣческаго. Противустоянiе Гоголя-писателя и Гоголя-христiанина еще не завершено3.

 

Хотѣлъ было тутъ вставить про то, что жалко и обидно за Гоголя какъ за больного ребенка, да нашелъ у Набокова про то же, и раздумалось. Гоголь, несмотря на свой тщедушный составъ, характеромъ былъ тверже иныхъ здоровыхъ писателей. Вообще пониманiе Набоковымъ Гоголя оставляетъ желать. Гоголь издавна сталъ той призмой, чрезъ которую зримѣе высвѣчиваются особенности пишущаго о немъ. Вотъ, къ примѣру сказать, розановскiй Гоголь, вотъ iудейски-мудрый Гоголь Вайскопфа, вотъ укорененный Гоголь Воропаева, вотъ еще какой. Едва ли не закономѣрнымъ будетъ то, что мѣняясь съ годами, вмѣстѣ съ тѣмъ мы будемъ мѣнять и нашего партикулярнаго Гоголя. Въ этомъ смыслѣ Гоголь болѣе вѣсòмъ для литературы въ качествѣ лакмусовой бумаги, нежели въ качествѣ церемонiймейстера, открывающаго торжественный выходъ «натуральной школы» изъ своей «Шинели». Гоголизированность литературнаго взгляда Набокова куда интереснѣй его розысканiй о желудкахъ, носахъ и прочихъ органахъ у Гоголя. А какимъ онъ въ дѣйствительности былъ, гоголевскiй Гоголь, до того какъ стать мемомъ, раствориться въ псевдо- и недо-Гоголяхъ мистическихъ триллеровъ?

 

Что могъ представлять собой литературный шедевръ въ видѣ второй (а можетъ быть, и третьей части?) «Мертвыхъ Душъ», доведи Гоголь его до того состоянiя, въ какомъ онъ хотѣлъ его видѣть? Или онъ все-таки довелъ его, но дерзанiе обернулось терзанiемъ? Эти вопросы, повидимому, навсегда останутся безъ отвѣта. Зная отвѣтъ, можно бы понять, почему намѣсто созидательнаго труда въ величавомъ и драматичномъ финалѣ мы видимъ, какъ онъ говоритъ А. С. Хомякову: «Надобно же умирать, а я уже готовъ, и умру…» Кому надобно? Чей голосъ такъ нетерпѣливо истребовалъ его въ станъ погибающихъ, какъ истребовалъ въ оны времена голосъ Пульхерiи Ивановны ея любезнаго Аѳанасiя Ивановича (тема К. В. Мочульскаго)? Развѣ что договоръ, скрѣпленный Гоголемъ 13 сентября 1829 года въ Любекѣ, истекалъ, и дiаволъ, покамѣстъ подстерегавшiй коварно своего часа, спѣшилъ забрать свой залогъ вспять?

Христiанское смиренномудрiе тоже оказалось дѣломъ непростымъ, поскольку гоголевскiя метанiя представлялись предстоятелямъ Церкви «дѣломъ душевнаго, а не духовнаго характера» (архимандритъ Игнатiй) — онъ блага жаждалъ съ лишкомъ или мало. Духовная ценсура высказалась еще прямѣе: «Понятiя о Церкви Русской и духовенствѣ конфузны» (протоiерей Тимоѳей Никольскiй). Со своихъ позицiй отказывалъ позднѣе Гоголю въ правѣ называться христiанскимъ писателемъ и В. В. Розановъ: «Гоголя нельзя инкрустировать въ Евангелiя; нельзя, значитъ, и вводить въ христiанство; его просто надо выкинуть. Но не съ земныхъ точекъ зрѣнiя, а именно съ монашеской, какъ сладостнаго умиранiя во Христѣ», ибо «во Христѣ прогоркъ мiръ, и именно отъ его сладости». Къ Розанову мы тоже еще съ вами непремѣнно вернемся.

Любопытно, что почти до самой смерти Гоголь нудилъ себя дописать «Мертвыя Души», всѣ послѣднiе годы торопился успѣть довести начатое до конца, несмотря на кажущуюся бездѣятельность. Н. В. постоянно былъ занятъ мыслями о поэмѣ, опасался не закончить ее и… не успѣлъ, хотя позади у него было долгихъ десять лѣтъ работы, а впереди, когда бъ не поэма, Богъ вѣсть, до успенiя, быть можетъ, предстояло еще лѣтъ сорокъ мiрнаго труда. У Бога дней много… Но не для Гоголя. Рукой его водитъ не вдохновенiе, а принятое на себя обязательство. По мѣрѣ того, как ширился замыселъ второй части, ткань поэмы расползалась, текстъ становится рыхлымъ; сознанiю автора все труднѣе давалось удерживать его какъ единое цѣлое, пока шла работа по отдѣлкѣ однѣхъ компонентъ, другiя компоненты тѣмъ временемъ просѣдали.

Писатель какъ-будто забылъ о своемъ пособiи писанiя, дискурсивно переданномъ Н. В. Бергу: «Сначала нужно набросать все какъ придется <…> и забыть объ этой тетради. Потомъ черезъ мѣсяцъ, черезъ два, иногда болѣе <…> достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не такъ, много лишняго, а кое-чего и недостаетъ. Сдѣлайте поправки и замѣтки на поляхъ — и снова забросьте тетрадь. <…> Путешествуйте, развлекайтесь, не дѣлайте ничего или хоть пишите другое. Придетъ часъ — вспомнится заброшенная тетрадь: возьмите, перечитайте, поправьте тѣмъ же способомъ <…> Такъ надо дѣлать, по-моему, восемь разъ. <…> Дальнѣйшiя поправки и пересматриванье, пожалуй, испортятъ дѣло; что называется у живописцевъ: зарисуешься». И хотя Гоголь и путешествуетъ, и отдыхаетъ, и пишетъ «Размышленiе о Божественной литургiи», писать произведенiя повѣствовательныя, литературу художественную, классическую литературу ему невмочь. Зарисовался? Неудача прямой проповѣди «Выбранныхъ мѣстъ» вернула его вновь къ прежней дѣятельности, но это была все та же самая злополучная поэма: «Не позабывайте, что у меня есть постоянный трудъ: эти самыя «Мертвыя Души»». Какъ если бы у него не было другой работы, кромѣ нескончаемой саги о «скотинѣ Чичиковѣ», другихъ неоконченныхъ набросковъ. Вновь и вновь онъ вынужденъ возвращаться на это заколдованное мѣсто подъ названiемъ magnum opus.

Неспецифическое затрудненiе автора — невозможность слѣдовать вездѣ и всюду своимъ собственнымъ рецептамъ творчества. Намъ сейчасъ сложно объяснить неудачу писателя, но ноуменально удачу объяснить гораздо труднѣе.

Въ чемъ можетъ состоять ошибка создателя образа Ѳомы Опискина? Идеалъ, надъ которымъ могъ бы не смѣяться Гоголь, былъ — это великiй Архiерей, прошедшiй небеса, I. Христосъ. Увѣровавъ въ личное спасенiе, писатель пытался увѣрить въ немъ и всѣхъ остальныхъ. Съ «Мертвыми Душами» въ душѣ эта дѣятельность была обречена на неуспѣхъ, поскольку онѣ — явленiе культуры, а Евангелiе не культурно, Евангелiе — книга не земная въ соотвѣтствiи съ тѣмъ взглядомъ на Православiе, которое раздѣлялъ отецъ Матѳѣй, а позднѣе разъяснилъ К. Н. Леонтьевъ. Вторя послѣднему, В. В. Розановъ считалъ, что смѣхъ Гоголя былъ преступенъ въ немъ какъ въ христiанинѣ, кощунственъ по отношенiю ко Христу, который никогда не смѣялся. Такъ смѣхъ или грусть въ первоосновѣ поэмы? Кто правъ? Розановъ или Пушкинъ? Удивительно, что религiозно-консервативный публицистъ въ первую очередь обратилъ вниманiе на смѣховое начало у Гоголя, тогда какъ поэтъ «дiонисiйскаго чувства» увидѣлъ въ поэмѣ поводъ для печали. Гоголь всѣхъ сбилъ съ толку, хотя самъ, какъ мы помнимъ, мыслилъ дiалектичной формулой «смѣхъ сквозь слезы», но тѣ читатели, чьимъ мнѣнiемъ Гоголь болѣе всего дорожилъ, гнушались смѣха — не важно, съ чѣмъ онъ былъ сопряженъ.

Сознанiе Гоголя издавна было устроено такимъ манеромъ, что весь ресурсъ для своихъ персонажей онъ находилъ внутри себя, чего онъ никогда и не скрывалъ. Закрывая выходъ этимъ своимъ персонажамъ, онъ нарушалъ тѣмъ самымъ свой душевный метаболизмъ; возстановить его въ монастырѣ нашъ, по слову Ивана Аксакова, монахъ-художникъ какъ разъ и намѣревался. Но сомнѣнiя въ томъ, дѣйствительно ли художественные образы являются синонимомъ грѣховныхъ побужденiй, удержали его отъ окончательнаго рѣшенiя. А какъ вѣрно замѣтилъ В. В. Набоковъ, если писатель начинаетъ рефлексировать на тему «Что же такое искусство?», онъ неизбѣжно перестаетъ быть художникомъ. Въ данномъ случаѣ причиной рефлексiи являлась евангельская притча о талантахъ: «Ибо всякому имѣющему дастся и прiумножится, а у неимѣющаго отнимется и то, что имѣетъ. А негоднаго раба выбросьте во тьму внѣшнюю; тамъ будетъ плачъ и скрежетъ зубовъ» (Мѳ. 25: 14-30). Полученные таланты надо прiумножать, но кѣмъ внушенъ ему нескромный талантъ живописать всѣхъ этихъ инфернальныхъ фантомовъ, чиновниковъ, помѣщиковъ? И что могло бы выйти изъ того, прiумножь онъ этотъ свой талантъ?

Слѣдующiй моментъ, не вызывающiй сомнѣнiя, состоитъ въ томъ, что понявъ природу своего таланта, квинтъ-эссенцiю своего генiя, Гоголь сознательно не захотѣлъ использовать его ex professo. Продолжать безконечную вереницу помѣщиковъ-уродовъ ему было уже неинтересно. Учитывая его безкомпромиссность, можно предположить, что онъ началъ попросту сдерживать свою энергiю отрицательнаго генiя, и она стала переполнять его, не нашедъ сублимированнаго рѣшенiя. Полутора столѣтiемъ спустя въ бытность свою рядовымъ сѣтевымъ литераторомъ Николаемъ Гоголевымъ онъ бы отлично зналъ, что на принципѣ сублимированнаго творчества работаютъ цѣлыя литературныя школы. Но, будучи человѣкомъ глубоко вѣрующимъ, онъ считаетъ для себя невозможнымъ поддаться сему подозрительному соблазну впасть въ литературную прелесть; соблазну, внушенному, быть можетъ, Княземъ мiрскимъ. Творчество Гоголя вовсе не ослабло въ немъ подъ конецъ его жизни, но это было то, прежнее творчество, которое онъ переросъ и которое никакъ не хотѣло претвориться вмѣстѣ съ нимъ въ нужномъ ему направленiи4.

И еще. Если г-нъ Гоголь стремился облагородить, исправить, улучшить русское общество, то и общество, въ свою очередь, также стремилось «улучшить» и «исправить» своего Гоголя. Писатель не могъ не помнить, какъ оно анаѳемствовало его «Выбранныя мѣста изъ переписки съ друзьями». Въ то время онъ объяснялъ этотъ конфузъ преждевременностью изданiя: «Мнѣ слѣдовало нѣсколько времени еще поработать въ тишинѣ, еще жечь то, что слѣдуетъ жечь». Русское общество не поспѣвало за Гоголемъ. Но точно такъ же оно могло не успѣть понять готовую вторую часть поэмы, будь она какъ угодно совершенной. Что было дѣлать поэту? Уповать на третью ея часть? Снова читать о себѣ въ журналахъ превратныя сужденiя досужихъ критиковъ? Ждать, когда общество созрѣетъ, дорастетъ до правильнаго уразумѣнiя Гоголя? Тогда въ чемъ смыслъ благовѣствованiя поэмы, творенiя, которое по замыслу автора должно быть понятно каждому? Такъ или иначе, русское образованное общество несетъ свою долю вины въ томъ, что Гоголь не довѣрилъ ему вторую часть своей поэмы, предпочитая ее истребить.

Въ сущности къ этому времени Гоголь уже не хотѣлъ быть Гоголемъ, онъ тяготился своимъ талантомъ и буквально не находилъ себѣ мѣста. Спокойной части въ немъ не было отъ головы до ногъ. Попытка умѣстить ускользнувшаго джина творчества обратно въ бутылку окончилась неудачей. Творчество — такая, казалось бы, знакомая и понятная матерiя, съ которою ранѣе онъ обходился, какъ испытанный псарь съ легавою собакой, теперь ни крестомъ, ни постомъ не смирялось. Вернуться въ страну здравiя не выходило. Его привычная гибкость, полиморфизмъ на этотъ разъ не пришли къ нему на выручку. Любопытно, что и Церкви Гоголь-пророкъ тоже не нуженъ. Гоголь-величина не вмѣщается въ Церковь, а онъ ощущалъ себя именно величиной. Церковь можетъ принять въ себя Гоголя-малость, а еще лучше не-Гоголя, а все то, что не вмѣстимо въ Церковь, — все остается людямъ. И «Мертвыя Души» ужъ точно ей не нужны. Но кто все это могъ разсудить тогда, когда выбиралось названiе? Тогда, когда онъ и самъ, подобно Ноздреву за билiардомъ, чувствовалъ себя какъ младой полубогъ, когда жажда писать была безотчетной? И особенно жестоко ему было осознавать, что вмѣстѣ съ тѣломъ мертвѣетъ и его собственная душа и послѣ него не остается ровнымъ счетомъ ничего, что могло бы быть хоть какимъ-то утѣшенiемъ ему въ его послѣднiя минуты.

Гоголь условился съ Церковью стать не-Гоголемъ. Но отецъ Матѳѣй еще не вся Церковь. Изъ современныхъ писателю духовныхъ лицъ не противился «Выбраннымъ мѣстамъ» и «Мертвымъ Душамъ» лишь архимандритъ Ѳеодоръ (Бухаревъ), но сужденiя Александра Матвѣевича — сужденiя рядового читателя, а не церковнаго авторитета, — не могли имѣть цѣнности для авторитета литературнаго.

Раннiя творенiя уже давно перестали быть цѣнимы Гоголемъ, а совершенство послѣднихъ работъ какимъ-то непостижимымъ образомъ, какъ ему казалось, ускользало. Либо противурѣчило всему тому мiроощущенiю, съ которымъ свыкся просто, мудро жить. Вообще совершенство произведенiя — субстанцiя неосязаемая. Если брать въ разсчетъ мастерство письма сохранившихся черновиковъ второй части поэмы, то до него достаточно далеко какому-либо литератору средней руки – скажемъ, Якову Буткову. Шлифовать написанное, отдѣлывая каждую фразу, можно до безконечности. Но любой писатель, будь то Бутковъ ли, Голядкинъ, или генiй-Гоголь, онъ пишетъ не для собственнаго наслажденiя. Если забыть о матерiальной сторонѣ вопроса, писатель разрываемъ стремленiемъ возвести свое творенiе въ перлъ созданiя и обнаружить его urbi et orbi. Скилла и Харибда, если угодно.

Работа надъ «Мертвыми Душами» распадается на три промежутка. Первый, съ 1835 по 1842 годъ, можно условно назвать вдохновеннымъ. Испытывая нѣкоторыя сомнѣнiя въ отношенiи отдѣльныхъ компонентъ «адовой части», въ цѣломъ авторъ находился въ гармонiи съ самимъ собою въ работѣ надъ общимъ замысломъ поэмы. Работа надъ «чистилищной частью» погрузила писателя въ длительныя сомнѣнiя. Конечно, сама рецепцiя, какъ потомъ скажутъ, идеи чистилища немыслима въ Православiи, но идея духовнаго преображенiя, освобожденiя отъ грѣховности входила въ замыселъ второй части поэмы. Своего рода «чистилищемъ» для писателя стала работа надъ продолженiемъ его книги. Если раньше онъ не стремился посвящать своихъ читателей и слушателей въ процессъ написанiя произведенiя, то съ 1842 года по 1847 годъ работа надъ поэмой и все, что съ этимъ было связано, происходитъ максимально публично, насколько это было возможнымъ для замкнутаго Гоголя. Назовемъ этотъ промежутокъ публичной энтропiей. Казалось бы, учительный, подчасъ высокомѣрный тонъ его писемъ къ друзьямъ долженъ былъ говорить о его писательской увѣренности въ собственныхъ силахъ, но на дѣлѣ все обстояло наоборотъ.

Терзаемый предположенiемъ несовершенства второй части, Гоголь долго не рѣшается публиковать ее, хотя можно было бы опубликовать первую редакцiю второй части, а затѣмъ переработать ее и выпустить вторую. Такъ писатель уже поступалъ въ 1842 году съ повѣстями «Тарасъ Бульба» и «Портретъ». Не опубликовавъ перваго варiанта, не написалъ бы и второго. Противорѣчивые отзывы немногочисленныхъ слушателей и читателей второй части понятны: имъ не было извѣстно, какой она должна быть5. И первая часть отнюдь не всѣми читателями была оцѣнена по достоинству.

Послѣ «Переписки», съ 1847 по 1852 годъ, авторъ работаетъ болѣе замкнуто — этапъ келейной энтропiи. Сомнѣнiя не миновали, но Гоголь пишетъ въ болѣе привычной для себя обстановкѣ. Этотъ промежутокъ парадоксально оказался болѣе продуктивнымъ на публичныя чтенiя, чѣмъ предыдущiй: всего слушателями Гоголя стали около двадцати человѣкъ, тогда какъ рукопись, уничтоженную въ 1845 году, Гоголь не читалъ никому. Можно вспомнить слова Н. А. Бердяева о томъ, что «Гоголь скрывалъ себя и унесъ съ собой въ могилу какую-то неразгаданную тайну. Поистинѣ, есть въ немъ что-то жуткое». Упрекъ сочинителю «Авторской исповѣди», «Выбранныхъ мѣстъ изъ переписки съ друзьями» и «Предисловiя къ читателю» ко второму изданiю «Мертвыхъ Душъ» съ приглашенiемъ читателей его книги къ сотворчеству, удивительный. Не такъ страшенъ Гоголь, какъ его защитники отъ Розанова. Далеко не каждый «открытый» писатель способенъ на такую степень довѣрительности со своимъ читателемъ, сколь «скрытый» Гоголь.

Возможно, само свойство литературнаго матерiала второй части было таково, что препятствовало категоричнымъ сужденiямъ о ней, подавало поводъ для неувѣренности и сомнѣнiй, посколько въ книгѣ уже не было той интриги въ личности главнаго героя, его холенымъ лицомъ мы взглядъ уже питали. Павелъ Ивановичъ предсказуемо плутуетъ и мошенничаетъ въ средѣ помѣщиковъ, созданныхъ, за рѣдкимъ исключенiемъ, какъ будто по одному лекалу. Предметомъ изображенiя второй части стали существа не то добрыя, не то дурныя, надѣленныя многими достоинствами и многими недостатками, набросанными «въ какомъ-то картинномъ безпорядкѣ». Черновикъ второй части въ ранней редакцiи производитъ впечатлѣнiе очень неровно написаннаго, черновикъ поздней редакцiи въ цѣломъ отдѣланъ лучше, и это позволяетъ думать, что въ окончательномъ видѣ неровности и шероховатости черновика были устранены. Пробная печатная версiя помогла бы автору обрѣсти необходимое равновѣсiе, разставить всѣ сомнительные нюансы второй части по мѣстамъ, но, повторюсь, исторiя съ «Перепиской съ друзьями» сдѣлала его бòльшимъ максималистомъ, нежели тѣмъ, кѣмъ онъ былъ доселѣ.

Максимализмъ перфекцiониста парадоксально сочетался въ послѣднiе его годы съ фатализмомъ человѣка, всецѣло довѣрившаго свою судьбу Богу, неопредѣленность достигнутаго результата усугублялась своеобразнымъ пониманiемъ христiанской этики: «А это одинъ только Богъ вѣдаетъ, кто изъ насъ на какомъ именно мѣстѣ стоитъ. Лучше всѣмъ намъ имѣть больше смиренiя и меньше увѣренности въ непреложной истинѣ и вѣрности своего взгляда». И если въ идеологическихъ спорахъ такое уклоненiе отъ отвѣта на острые вопросы помогало, то въ творчествѣ невозможно было такъ непринужденно перекладывать на Господа всю отвѣтственность квалификацiи литературнаго матерiала. Но Гоголь какъ будто и не перекладываетъ: «Мнѣ нѣтъ дѣла до того, кончу ли я свою картину, или смерть меня застигнетъ на самомъ трудѣ, я долженъ до послѣдней минуты своей работать, не сдѣлавши никакого упущенья съ своей собственной стороны. Если бы моя картина погибла или сгорѣла предъ моими глазами, я долженъ быть такъ же покоенъ, какъ если бы она существовала, потому что я не зѣвалъ, я трудился. Хозяинъ, заказавшiй это, видѣлъ. Онъ допустилъ, что она сгорѣла. Это Его воля. Онъ лучше меня знаетъ, что и для чего нужно». Онъ не перекладываетъ отвѣтственность, потому что твердо убѣжденъ въ томъ, что «Мертвыя Души» заказаны ему самимъ Хозяиномъ. Но стоитъ этому убѣжденiю пошатнуться, какъ въ Гоголѣ вновь релятивизмъ агностика одерживаетъ верхъ: «Какъ можетъ кто-либо (кромѣ говорящаго развѣ Святымъ Духомъ) отличитъ, что ложь, а что истина?»

Конечно, писателю и хотѣлось бы поскорѣе закончить рукопись, и одновременно было весьма жаль разставаться съ любимымъ дѣтищемъ, которому онъ посвятилъ столько лѣтъ. Вы думаете, такъ легко подготовить къ печати уже написанную книгу? Но это наслажденiе и мука маньяка! Сегодня вы поправили одно неудачное слово, завтра еще два. А послѣзавтра самъ собою вдругъ выплеснулся цѣлый лирическiй пассажъ. Вотъ вамъ и готовая рукопись! Гдѣ же она готова? Надо еще обождать, пока идея книги окончательно не выяснится. И спѣшить некуда! А всего лишь третьяго дни все написанное показалось возмутительная белиберда, одно тщеславiе и гордыня, заслуживающая костра, просто мерзость и чортъ побери!.. И потомъ нездоровье. И надо хоть что-нибудь дать въ печать. А между тѣмъ давно предстоитъ писать унизительно-нудное «финансовое» письмо, пропади оно пропадомъ, потому какъ всякое вдохновенiе на полгода убиваетъ напрочь. И передѣлкамъ, улучшенiямъ, задумкамъ и сомнѣнiямъ ни конца, ни краю! И такъ — день за днемъ, годъ за годомъ.

Но хорошо ли все это писанiе съ точки зрѣнiя общаго замысла? Упрекъ или ободренiе автору? Кто отвѣтитъ? Такiе вопросы возникаютъ, какъ правило, не тогда, когда книга пишется Божiимъ произволенiемъ. Они одолѣваютъ лишь тогда, когда въ работѣ наступаютъ антракты, когда книга не пишется. Все вродѣ бы какъ и ничего, а вродѣ какъ и ничего особеннаго! Обычная добротная проза. Но не болѣе. Не «Фаустъ» Гете. Нѣтъ! Спросишь одного, поинтересуешься у другого. «Ну что, братъ?» — «Да такъ, братъ, такъ какъ-то все». Какъ будто и хвалятъ… Но какъ хвалятъ? искренне? чтобы не обидѣть? А что тамъ думаютъ за глаза? Попросишь поругать — отчего же, могутъ и поругать, но ругаютъ вовсе не за то, за что слѣдуетъ ругать, а за какую-то чушь и вздоръ, не за то, что нужно. Ругаютъ по необходимости ругать. Откуда просить помощи, кромѣ какъ у Всевышняго? И ходишь ты со своимъ «грандiознымъ» замысломъ какъ баба на сносяхъ на десятомъ мѣсяцѣ, опаскудѣвши себѣ самому и приснымъ своимъ.

Боговѣдѣнiе и гоголевѣдѣнiе

Правду сказать, не всѣ гоголевѣды видятъ въ поступкахъ Гоголя какую-то загадку, полагая, что правильный духовный подходъ даетъ надежду получить отвѣты на всѣ казавшiеся ранѣе неразрѣшимыми вопросы его бiографiи. Такъ, В. А. Воропаевъ считаетъ смерть Гоголя вполнѣ закономѣрнымъ итогомъ духовной эволюцiи писателя («кончина, наполненная духовнымъ смысломъ»), какъ будто среди православныхъ писателей въ ознаменованiе своей духовной зрѣлости повсемѣстно принято прекращать жить, какъ если бы это была нѣкая христiанская иницiацiя. Но если это не иницiацiя, если это поступокъ, то каковъ онъ? Проявленiе христiанскаго самоотверженiя (М. П. Погодинъ), подвигъ спиритуализма (А. В. Карташевъ), образчикъ смиренiя истиннаго христiанина (В. Н. Рѣпнина-Волконская), жизнь въ Богѣ (В. А. Воропаевъ), свидѣтельство присутствiя Божественной благодати въ дѣянiяхъ Гоголевыхъ? Но Церковь никакъ не чествуетъ своего незванаго страстотерпца. А какъ, скажите на милость, чествовать провокатора? Какъ прославлять конфузъ? И это вовсе не значитъ, что его мѣсто на кладбищѣ прихотливыхъ. Можно просто сдѣлать видъ, что писатель тихо и скромно умеръ отъ простуды. Вотъ такъ — ни Богу свѣчка, ни чорту кочерга!

В. А. Воропаевъ, къ примѣру, не считаетъ повелѣнiе отца Матѳѣя Гоголю отречься отъ язычника Пушкина требованiемъ чрезмѣрнымъ. Чрезмѣрно, болѣзные вы мои, черезъ чуръ чрезмѣрно. Но я соглашусь съ уважаемымъ профессоромъ въ томъ, что неосновательно винить во всѣхъ бѣдахъ Гоголя ржевскаго протоiерея, намѣренiе истребить рукопись авторъ имѣлъ самъ. Прямодушiе Константиновскаго и полное отсутствiе желанiя польстить именитому писателю дѣлаютъ ему честь.

Нерѣдко можно услышать мнѣнiе, дескать, Гоголь умеръ потому, что писательство его закончилось, онъ совершилъ все, предначертанное ему, и дальше ему просто ничего не оставалось дѣлать. Ему было душно, тѣсно, невыносимо тяжко среди людей живымъ и страстнымъ притворяться, тогда какъ душа его алкала небеснаго величiя, общенiя съ мiромъ невидимымъ. Въ это трудно повѣрить. Утверждать это, значитъ не понимать сути писательства. Писательство — это рокъ. Писатель не можетъ, как нѣкiй Христофоръ Коломбъ, свершить свое дѣянiе и почивать на лаврахъ. Мука писанiя не заканчивается съ утратой вдохновенiя, писательство продолжаетъ существовать въ ожиданiи его возврата. Истинный писатель, творецъ, онъ просто не можетъ, даже если бы онъ захотѣлъ, не писать, не думать (если это только не Артуръ Рембо). Писанiе, мышленiе, творческiй анализъ — основное свойство характера писателя. Даже отдавая себѣ отчетъ въ несовершенствѣ написаннаго, онъ по-прежнему пишетъ. Неудовлетворенный своимъ писанiемъ, онъ сможетъ лишь измѣнить предметъ писанiя, его способъ, но самое писательство никуда не дѣнется. Письма, планы, черновики, наброски, замѣтки, дневники и т. п. — все то, что безкорыстно, все то, что безъ труда можно скомкать и въ печь, — вотъ писателевъ крестъ, которого не избѣжать даже по малодушiю.

Казалось бы, «Авторская исповѣдь» могла дать нѣкоторые отвѣты на открытые вопросы бiографiи Гоголя. Дѣйствительно, отъ привычнаго повѣствованiя писатель обратился «къ изслѣдованiю общихъ законовъ души нашей». Онъ ступилъ на путь самосовершенствованiя, познанiя Россiи, познанiя Iисуса Христа и т. д. Выбранный масштабъ проблемъ дѣлалъ литературную задачу первой части «Мертвыхъ Душъ» мелкой. Забавы съ названiемъ поэмы отошли на третiй планъ. Творецъ не хотѣлъ оставаться прежнимъ писателемъ-дилетантомъ. Но объясненiя, даваемыя самому себѣ, какъ на духу, все же намъ объясняютъ далеко не все. «Я никогда ничего не создавалъ въ воображенiи и не имѣлъ этого свойства. У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной изъ дѣйствительности, изъ данныхъ мнѣ извѣстныхъ». Это бы могъ заявить о себѣ и Н. С. Лѣсковъ, но Лѣсковъ не писалъ «Носъ» и «Записки сумасшедшаго».

Съ 1842 года, съ момента публикацiи первой части поэмы, къ мыслямъ Гоголя о второй части непостижимо прибавляется мысль о Iерусалимѣ. <Профессоръ Михаилъ Вайскопфъ, переписка съ нимъ въ 2010 году о его замечательной книгѣ «Сюжетъ Гоголя» и о моей статьѣ о немъ. Завершенiе. Qui pro quo.>… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

ЧЕРЕЗЪ ЧУРЪ

Изъ словъ А. С. Хомякова явствуетъ, что къ своему финальному трiумфу Гоголь подготовился тщательнѣе, нежели въ 1845 году. И въ то время, и сейчасъ, въ 1852, сжиганiе рукописи поэмы непостижимымъ образомъ было связано съ приближенiемъ смерти, но ежели первое сожженiе еще допускало возможность къ отступленiю, то второе было исполнено мужества. Въ первомъ случаѣ онъ пишетъ завѣщанiе, въ которомъ убѣдительно проситъ не погребать его до тѣхъ поръ, пока на тѣлѣ его не обнаружатся признаки явнаго разложенiя, ибо, напоминаетъ онъ, у него бывали случаи онѣмѣнiя, схожiе со смертью («ихъ можно уподобить только положенію того человѣка, который находится въ летаргическомъ снѣ, который видитъ самъ, какъ его погребаютъ живымъ — и не можетъ даже пошевельнуть пальцемъ и подать знака, что онъ еще живъ»), и поскольку въ жизни своей онъ много разъ былъ свидѣтелемъ многихъ печальныхъ событiй отъ неразумной торопливости. Онъ проситъ ничего не связывать съ его прахомъ (какъ если бы кому-то пришло въ голову использовать его для святыхъ мощей?). Но суровый приговоръ себѣ въ 1845 году Гоголь замѣнилъ заточенiемъ въ монастырь, и далѣе въ «Выбранныхъ мѣстахъ изъ переписки съ друзьями» слѣдуетъ объясненiе имъ сожженiя второй части, безъ котораго объ этомъ сожженiи вообще бы никто не узналъ. На этотъ же разъ все происходитъ нѣсколько иначе: Гоголь уже не входитъ передъ публикой въ детали своего поведенiя и не опасается быть заживо схоронену, но однако не минуетъ и Христовыхъ колебанiй передъ распятiемъ, испытывая сомнѣнiя, какъ лучше распорядиться рукописью «Мертвыхъ Душъ». Въ остальномъ душа отрѣшена ото всего, въ чемъ нарушенье чина.

Виргилiй и Кафка не уничтожали своихъ произведенiй, а благоразумно поручали это своимъ нерадивымъ душеприказчикамъ. Я бы также послѣдовалъ ихъ примѣру, но не на кого положиться — сволочной народишко. Не просвѣтленное Божiей искрой сознанiе соотчичей подскажетъ имъ выполнить порученное буквально и еще не хуже Гоголя. Я самъ человѣкъ странный. И не очень понимаю людей нестранныхъ, но… коль скоро писатель переживаетъ душевныя, а не духовныя испытанiя, ему потребенъ не духовникъ, а душевникъ, задушевный другъ, которому можно повѣрить душевную смуту. Такой закадычный Максъ Бродъ есть, его зовутъ графъ Александръ Петровичъ Толстой. Отъ него и не требуется щекотливой работы по уничтоженiю рукописи. А если бы потребовалось, онъ бы не согласился. В. А. Жуковскiй писалъ о Толстомъ, будучи увѣренъ, что ежели рукописи Гоголя у него, то «бумаги въ добрыхъ рукахъ, и ничего не пропадетъ». Если бы такъ. «Толстой, имѣя духъ разсказывать, что Гоголь отдавалъ ему 2-й томъ «Мертвыхъ Душъ» и онъ не взялъ, прибавляетъ, что, «впрочемъ, въ Псалтырѣ заключается все, нужное для спасенiя»». Гоголь не хотѣлъ гибели рукописи, Толстой тоже не хотѣлъ, хотя и писалъ, что «вовсе не являлся поклонникомъ сочиненiй» его. И вообще никто не хотѣлъ. Умный духъ литературы, должно думать, хотѣлъ.

Если ранѣе писатель уничтожалъ свои книги, какъ Тарасъ Бульба убивалъ невѣрнаго сына Андрiя («Я тебя породилъ, я тебя и убью»), то на этотъ разъ уничтоженiе обоюдно. Подобно змiю-уроборосу, создатель и его творенiе истребляютъ одинъ другого. Однако если миѳическiй змiй, хватающiй самое себя за хвостъ, служитъ сvмволомъ безсмертiя, безконечности бытiя, то взаимоуничтоженiе творца и его созданiя произвело на современниковъ удручающее своей безысходностью напечатлѣнiе. Гоголь опять все сдѣлалъ не такъ, какъ отъ него ожидали и какъ предписывало искусство умиранiя. Какъ если бы въ старой сказкѣ сожженная лягушечья кожа спалила бы самого Ивана-царевича, то и очарованiе сказочнаго волшебства бы улетучилось. Онъ опять нарушилъ канонъ и испортилъ праздникъ, какъ въ исторiи съ «Выбранными мѣстами»! Въ довершенiе къ тому, что онъ неправильно пишетъ, онъ еще и неправильно умираетъ! Самое простое объясненiе съ сумасшествiемъ литератора не заставило себя ждать…

Ежели вы помните, вышѣ мы оставляли вопросъ о томъ, что было бы Гоголю отъ того, откажись онъ ранѣе отъ «Мертвыхъ Душъ». Писатель Б. К. Зайцевъ въ 1909 году весьма сожалѣлъ о томъ, что Гоголь въ свое время не сталъ писателемъ духовнымъ. Но если бы это случилось, изъ-подъ его пера могъ бы выйти трудъ не менѣе захватывающiй, чѣмъ «Житiе Антонiя Великаго». Въ книгѣ подъ названiемъ «Искушенiе Николая Гоголя» мы могли бы узнать, чѣмъ были вызваны столь горячiя предсмертныя строки: «Помилуй меня грѣшнаго, прости Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповѣдимаго креста!»

Однако недоразумѣнiе губительнаго оксюморона находится въ иной плоскости, нежели размежеванiе духовнаго чтенiя и изящной словесности. Названiе «Мертвыя Души» больше соотвѣтствуетъ коллизiямъ начала трилогiи, а не всей книги, которая подъ духовнымъ перомъ могла стать поэмой «Живыя и Мертвыя Души», «Ожившiя Души» или съ какимъ-нибудь инымъ не менѣе красивымъ и назидательнымъ названiемъ («Въ поискахъ живой души», варiантъ Ю. В. Манна), — въ самомъ дѣлѣ, вѣдь не Степанъ же Пробка или каретникъ Михеевъ — истинные предметы изображенiя поэмы! Иначе заглавiе поэмы пришлось бы признать отмѣнно некрофильскимъ (хотя, по словамъ Собакевича, его умершiе работники даже болѣе реальны, нежели тѣ, кто «мухи, а не люди», форменно живые, но чье существованiе въ хозяйствѣ Собакевича призрачно. Нижè ловкiй паллiативъ Никитенка точнѣе. Гоголь нѣсколько лукавилъ, говоря объ аллюзiи «ревижскихъ душъ» въ заглавiи. Въ письмѣ къ Александрѣ Осиповнѣ Смирновой по поводу плана «Выбранныхъ мѣстъ изъ переписки съ друзьями» онъ говорилъ такъ: «Это будетъ небольшое произведенiе и не шумное по названiю въ отношенiи къ ныншнему свѣту, но нужное для многихъ…». Вѣрнѣе будетъ сказать, «шумное» названiе многосмысленно. «Первымъ вздохомъ Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма», — вотъ о комъ хлопочетъ нашъ авторъ. Чичиковъ и его помѣщичье окруженiе являютъ собой примѣръ мертвыхъ, невозрожденныхъ душъ. Однако обожанiе Гоголя дѣлало оксюморонъ невозможнымъ.

Духовное не сводимо къ церковному, какъ литературное не сводимо къ свѣтскому. Вспомнимъ, что Гоголь лелѣялъ въ душѣ идеальное, непогрѣшимое творенiе, прочитавъ и уразумѣвъ которое непросвѣтленное человѣчество, нерасчленимое на воцерковленную и безцерковную аудиторiю, должно было подъ влiянiемъ могучаго гоголевскаго слова преобразиться въ одухотворенное и искреннее братство во Христѣ. «Бываетъ время, что даже вовсе не слѣдуетъ говорить о высокомъ и прекрасномъ, не показавши тутъ же ясно, какъ день, путей и дорогъ къ нему для всякаго», — писалъ онъ въ «Четырехъ письмахъ къ разнымъ лицамъ по поводу «Мертвыхъ Душъ»». «Второй томъ долженъ разрѣшить задачу, которой не разрѣшили всѣ 1847 лѣтъ христiанства», — считалъ И. С. Аксаковъ. Можно предположить, что Гоголь былъ единственнымъ человѣкомъ, испытавшимъ на себѣ силу воздѣйствiя этой небывалой поэмы. Оно состояло въ томъ, что Гоголь дерзнулъ на прерогативы Господа Бога, хотя и Самъ Господь Саваоѳъ не въ силахъ былъ совладать съ родомъ человѣческимъ. Величiе, благородство, дерзновенность писательской задачи, именно писательской, а не пророческой, задачи непосильной — возноситъ Гоголя надъ всѣми пишущими.

Но не надъ Церковью.

И почему Господь избралъ лишь этотъ путь спасенья, мнѣ невнятно. Но впрочемъ, я хоть и пишу Книгу Судебъ, Провидѣнiю не указъ!

Въ который разъ спросилъ себя Гоголь: взялся бы онъ писать поэму, зная тогда же, будучи молодымъ, безпечнымъ человѣкомъ, что она окажется его Голгоѳой? Ко благу или къ бѣдѣ обрекъ его Пушкинъ на писанiе ея? Возвышенная тѣнь не отвѣчала. Ай, да Пушкинъ, ай, да… наше все. А онъ, Гоголь, наше что? Какъ можно хорошо писать, не перевѣдавшись съ Княземъ власти воздушныя? Безъ того, чтобы выяснить весь смыслъ названiя, на что потрачено столько лѣтъ, онъ не смогъ бы себѣ дать многiе сущностные отвѣты. Ихъ доставилъ ему страхъ смерти. Онъ сталъ инымъ человѣкомъ. Но что дѣлать ему сейчасъ? Гоголь понимаетъ, что разстаться съ рукописью «Мертвыхъ Душъ» недостаточно, чтобы спасти свою душу, чтобы стать не-Гоголемъ. «Не оживетъ, аще не умретъ», — слова апостола Павла примѣнимы не къ поэмѣ, а къ нему самому. Онъ чувствуетъ свою полную беззащитность и одиночество передъ нечистымъ, вѣдь на Страшномъ судѣ предстательствовать за него будетъ некому, и въ отчаянiи съ послѣднимъ крикомъ обращается, пребывая уже въ своемъ заповѣдномъ летаргическомъ снѣ: «Лѣстницу, поскорѣе давай лѣстницу», имѣя ввиду лѣстницу на Небеса Iоанна Лѣствичника. Чтобы устремиться быстрѣе туда, въ горнiя, подальше отъ мертвыхъ ли душъ, сторонясь ли или князя отъ Iуды и вождя отъ чреслъ его.

Свершилъ ли мученикъ свой небошественный восходъ? Узрѣлъ ли тамъ лучи Того, Кто движетъ мiрозданье? Напутствовалъ ли его Тотъ, во имя Чье литературный трудъ отвергнутъ? Услышалъ ли Царь славы горячiя молитвы матери Марiи Ивановны о ея Никошѣ? Обрѣла ли душа страдальца блаженство праведника въ вѣчномъ животѣ? Или литературный грѣхъ его остался не отмоленнымъ? Былъ или нѣтъ самъ этотъ грѣхъ, заслуживающiй слова поносного, и за который надлежало дать отвѣтъ передъ престоломъ Судiи и сонмища Его ангеловъ? Или никто такъ и не встрѣтилъ его?

Рѣшиться умереть не проще, чѣмъ рѣшиться водрузить трудъ своей жизни въ огонь. И не просто трудъ, а работу, которая была обѣщана всей Россiи и которую современники нетерпѣливо ждали десять лѣтъ, а всего, какъ мы помнимъ, вторая часть создавалась двѣнадцать лѣть. Ну да, осуждали писателя за его странности, излишнiй паѳосъ, назидательность проповѣдника, но все равно ждали, все равно любили. «Мнѣ, вѣрно, потяжелѣй, чѣмъ кому-либо другому, отказаться отъ писательства, когда это составляло единственный предметъ всѣхъ моихъ помышленiй, когда я все прочее оставилъ, всѣ лучшiя приманки жизни и, какъ монахъ, разорвалъ связи со всѣмъ тѣмъ, что мило человѣку на землѣ, затѣмъ чтобы ни о чемъ другомъ не помышлять, кромѣ труда своего. Мнѣ не легко отказаться отъ писательства: однѣ изъ лучшихъ минутъ въ жизни моей были тѣ, когда я наконецъ клалъ на бумагу то, что выносилось долговременно въ моихъ мысляхъ; когда я и до сихъ поръ увѣренъ, что едва есть ли высшее изъ наслажденiй, какъ наслажденье творить. Но, повторяю вновь какъ честный человѣкъ, я долженъ положить перо даже и тогда, если бы чувствовалъ позывъ къ нему, — писалъ Н. В. въ «Авторской исповѣди» 1847 г. — Не знаю, достало ли бы у меня честности это сдѣлать, если бы не отнялась у меня способность писать; потому что, — скажу откровенно, — жизнь потеряла бы для меня тогда вдругъ всю цѣну, и не писать для меня совершенно значило бы то же, что не жить. Но нѣтъ лишенiй, вослѣдъ которымъ намъ не посылается замѣна, въ свидѣтельство того, что ни на малое время не оставляетъ человѣка Создатель».

Однако всеблагiй Устроитель оставляетъ писателя — никакого другого призванiя, кромѣ литературнаго, у него для Гоголя нѣтъ. За три недѣли до кончины Гоголь разсуждаетъ о страшной минутѣ смерти in abstracto, за недѣлю до умертвiя онъ говоритъ о томъ же самомъ въ примѣненiи къ себѣ, но говоритъ обреченно. Еще за три дня до смерти онъ сомнѣвается: «Ежели будетъ угодно Богу, чтобъ я жилъ еще, буду живъ». И лишь за день до преставленiя онъ побѣждаетъ смертный страхъ: «Какъ сладко умирать!» Но вѣрно ли слышалъ Гоголь Бога или лишь оправдывалъ фатализмъ свой Его именемъ, этого мы не знаемъ, какъ не знаемъ того, чей голосъ ему вѣщалъ въ канунъ его умиранiя — Божiй гласъ или голосъ творчества, воображенiя. Не сочинилъ ли нашь литераторъ всю эту страшилку съ Божiимъ промысломъ? Намъ не дано знать, въ чемъ именно состоялъ Божiй промыселъ, быть можетъ, онъ былъ въ томъ, чтобы длить его необыкновенное существованiе и далѣе. Кстати, если вы помните, Василiй Розановъ ставилъ въ вину творчеству Гоголя препятствie монашескому идеалу сладостнаго умиранiя во Христѣ: «Гоголь любилъ мiръ и насъ привязывалъ къ мiру. Это задерживаетъ мiровой финалъ».

Взгляды Розанова, какъ мы уже отмѣчали, заслуживаютъ того, чтобы подробнѣе на нихъ остановиться. Какъ мы видимъ, самому писателю не помѣшало его собственное творчество сладостно и по-монашески умереть, вѣдь не пустая бравада его предсмертныя слова! Гоголь, пишетъ Розановъ, могъ бы «спастись», но спасенiе спасенiю рознь. Весь путь христiанскаго спасенiя подъ силу лишь героямъ. Этотъ путь пройденъ христiанскими мучениками. «Гоголь сталъ и долженъ былъ стать мученикомъ». Тѣмъ не менѣе философъ-публицистъ видитъ коренное противурѣчiе христiанскимъ цѣнностямъ въ устремленiяхъ писателя. По Розанову, если бы Гоголь просто занимался литературою, еще куда ни шло, но онъ «со страстью занимался литературою: а этого нельзя!» «Отсюда окрики от. Матѳѣя на Гоголя». «Лишь не глядя на Iисуса внимательно — можно предаваться искусствамъ», — считаетъ критикъ, — «Гоголь взглянулъ внимательно на Iисуса и бросилъ перо, умеръ». Ибо «меня тебѣ невозможно увидѣеть, и не умереть», — сказалъ Богъ Моисею въ интерпретацiи Розанова, потому что «смерть и познанiе Бога какъ-то взаимно требуются».

Смерть и познанiе Бога… Ну, да… Это гдѣ-то недалеко от того, что нынѣ утверждаетъ В. А. Воропаевъ: «кончина, наполненная духовнымъ смысломъ». А гоголевѣдческiя работы замѣчательнаго ученаго, это не «прелазъ инуду»? Я во многомъ согласенъ съ пониманiемъ Воропаевымъ смысла гоголевскаго аскетизма, но въ чемъ тогда должно было заключаться значенiе творческой дѣятельности Гоголя послѣ разрѣшенiя всѣхъ мучившихъ его вопросовъ? И Розановъ, какъ я понимаю, не стремился къ познанiю Божiю черезъ свою смерть, предпочитая оставаться въ рамкахъ привычнаго интеллигентскаго дискурса, со страстiю предаваясь интереснымъ разговорамъ объ искусствахъ, о бренномъ мiрѣ и о Богѣ, зарабатывая на этомъ въ различныхъ редакцiяхъ трудовую копѣечку, ибо для наполненiя духовнымъ смысломъ, для познанiя Бога потребна не депрессiя, а что-то совсѣмъ другое.

 

Въ этомъ мѣстѣ надлежало быть изложенiю спора Н. А. Бердяева и В. В. Розанова о дилеммѣ «Христосъ или мiръ», о воспрiятiи творчества Гоголя какъ художественнаго откровенiя зла какъ начала метафизическаго и внутренняго (не могу лишь не возразить автору «Вѣхъ»: Гоголь — не самый загадочный писатель, а самый непонятый), но пытаясь поймать на противурѣчiяхъ Н. А. Бердяева, В. В. Розанова, В. А. Воропаева, — авторовъ, относящихся къ Гоголю розно, мы упускаемъ, однако, изъ виду то обстоятельство, что смерть Гоголя не была смертью зауряднаго человѣка, поэтому и безсмысленно искать въ ней универсальныхъ рецептовъ для всѣхъ подъ рядъ, мѣрить ее пошлыми обывательскими мѣрками. Поэтому невѣрно утвержденiе М. Я. Вайскопфа о томъ, что смерть Гоголя «была типичнымъ замаскированнымъ самоубiйствомъ гностика, разрывающаго плотскiя узы». Разсматривая случай Гоголя, говорить о типичности вообще не приходитъ въ голову.

 

Исходъ Гоголя — это не тотъ путь «для всякаго», котораго отъ него ждали, и который онъ хотѣлъ показать въ своей книгѣ ясно, какъ день. Его эскапизмъ не разрѣшилъ ту задачу, «которой не разрѣшили всѣ 1847 лѣтъ христiанства». Всечеловѣчный писатель, иррацiональный рацiоналистъ, еще такъ недавно мыслившiй о благѣ человѣчества, о путяхъ къ Добру соборнѣ, свой собственный путь сдѣлалъ непроницаемымъ.

Возвращаясь къ недоумѣнiю Б. К. Зайцева, можно заключить: непроницаемый Гоголь не могъ стать духовнымъ писателемъ. Творческiй процессъ его слишкомъ… м-мъ, эгоистиченъ, Гоголь — не святой Антонiй, въ немъ слишкомъ сильно чувство личности, его творчество, по высказыванiю Бердяева, «всегда было выраженiемъ недовольства, отраженiемъ муки неудовлетворенности этой жизнью». Для писателя-эсхатолога становится особенно важно отдѣлить этотъ мiръ отъ Того. Въ этомъ мiрѣ для него мало что цѣнно. Въ писательствѣ онъ не можетъ умалиться настолько, чтобы писать безыскусныя житiя, какъ мечтаетъ Зайцевъ. Въ церкви, въ молитвѣ, готовя себѣ отходную можетъ, а въ творчествѣ не можетъ. Творчество не умаляетъ, а возвеличиваетъ. А величiе писателя есть то самое, что Церковь именуетъ гордостью. Въ равной мѣрѣ сочинителя можно было напутствовать другими, столь же благими, сколь и безполезными совѣтами, скажемъ, вмѣсто своей грандiозной поэмы, посвятить себя написанiю прекрасныхъ притчъ, романтическихъ новеллъ, литературныхъ сказокъ à la «Дары феи Кренскаго озера», «Легенда о сокровищѣ Кьяпаццы», «Маттео и Мариучча» etc. Матѳѣй Константиновскiй также давалъ писателю литературные совѣты: «написать что-нибудь о людяхъ добрыхъ, т. е. изобразить людей положительныхъ типовъ, а не отрицательныхъ, которыхъ онъ такъ талантливо изображалъ». Ну, правда, наряду съ совѣтами «оставивши всѣ хлопоты и вещи мира, поворотить во внутреннюю жизнь». Хорошо, что Государь Императоръ на этотъ разъ не совѣтовалъ ему написать романъ на манеръ Вальтеръ-Скотта.

 

Не эгоистичный, не совсѣмъ то, творческiй процессъ Гоголя слишкомъ сосредоточенный на самомъ себѣ. <…>

 

Гоголь сжигаетъ не собственно «Мертвыя Души», не вторую ихъ часть, не ту редакцiю, что не устраивала автора, — онъ сжигаетъ въ себѣ писателя.

Ставъ не-писателемъ, то есть по сути не-Гоголемъ, рабъ Божiй Николай не отрѣшается отъ апатiи, отъ интеллектуальнаго летаргическаго сна, отъ того состоянiя, которое отецъ Матѳѣй именовалъ скукой и душевнымъ смущенiемъ, а самъ Николай Васильевичъ называлъ свою хандру «въ состоянiи упасть духомъ»; вмѣсто переживанiя душевнаго просвѣтленiя онъ готовится къ «страшной минутѣ».

Переставъ быть писателемъ, Гоголь пересталъ быть прозелитомъ. А потомъ вообще пересталъ быть.

И вотъ Гоголь, умиравшiй съ 1845 года, мертвъ — мертвъ не метафорически, а на этотъ разъ физически, во всей неприглядной дѣйствительности смерти. Одинъ изъ вопросовъ, которые породила его смерть, состоялъ въ томъ, возможно ли въ принципѣ художественными средствами изобразить путь къ Добру такъ, чтобы этотъ путь сталъ понятенъ каждому. Христiaнская добродѣтель доступна въ первую очередь праведникамъ вѣры. Праведники по основному свойству своей души, — отвращенiю ко Злу, — оставались бы таковыми и безъ усвоенiя христiанской догматики. «Книга моя не произвела почти никакого впечатлѣнiя на тѣхъ людей, которые находятся уже въ недрѣ Церкви, что весьма естественно: кто имѣетъ у себя дома лучшiй обѣдъ, тотъ не станетъ по чужимъ домамъ искать худшаго; кто добрался до самаго родника водъ, тому незачѣмъ бѣгать за полугрязными ручьями, хотя бы и они стремились въ ту же рѣку». Ключевой вопросъ христiанства — вопросъ о грѣшникахъ и еще о тѣхъ, кто ни теплы, ни горячи.

Духовное воскресенiе Павла Ивановича Чичикова, считаетъ В. А. Воропаевъ, должно осуществиться по закону, сформулированному святымъ апостоломъ Павломъ: «Какъ въ Адамѣ всѣ умираютъ, такъ во Христѣ всѣ оживутъ» (1 Кор. 15, 22). Но какъ именно должно произойти это воскресенiе? Въ духовное возрожденiе грѣшнаго человѣка, въ результатѣ внутренней воспитательной работы испытавшаго духовный переворотъ и обратившагося ко Христу, не вѣритъ В. В. Розановъ. Онъ утверждаетъ, что Савлъ не довоспитался до Павла, но преобразился въ него. По Розанову, отношенiя Савла и Павла, это отношенiя взаимно пожирающихъ другъ друга «я». Такимъ образомъ, Гоголю надлежало показать примѣръ духовнаго преображенiя. Онъ и показалъ его, только не на Чичиковѣ, а на себѣ.

Каковъ же былъ результатъ? Нѣсколько неожиданный.

Поступокъ пiита породилъ множество небылицъ о гоголевомъ черепѣ, оторванномъ для коллекцiи московскаго миллiонера Алексѣя Александровича Бахрушина отъ писателева остова и похищенномъ племянникомъ Гоголя Яновскимъ для погребенiя его въ Италiи капитаномъ Borghese. Ученики писателя разнесли своего учителя на артефакты: кому пригодилась оторванная голова и гоголева голгоѳа-шинель, кому башмакъ, кому ребро, кому позументъ. Нелѣпыя легенды вынуждали гоголевъ станъ маневрировать во гробѣ, гоголевы персты — корябать домовище изнутри, а сотрудниковъ НКВД — увѣдомлять объ этомъ въ актѣ экспертизы эксгумацiи. Якобы. Гоголевскiя мистификацiи какъ будто перешли вслѣдъ за писателемъ въ его загробную жизнь. Но Гоголю въ самомъ дѣлѣ тѣсно отъ этой инфернальной глупости и пошлости, какъ было тѣсно при жизни существовать только православнымъ, только писателемъ, только сатирикомъ, только… только… только…

Но это праздный мipъ. Какой съ него спросъ? А что же Мiръ Христiанскiй? Второй вопросъ, который породила писателева смерть, какова связь между «Мертвыми Душами» и христiанствомъ? Писатель, однажды поставившiй передъ собою благую цѣль всѣмъ читателямъ указать своимъ произведенiемъ путь къ Добру, по какимъ-то причинамъ не можетъ просто такъ отказаться отъ этой идеи; допустивъ, что идея не слишкомъ удачная, не можетъ плавно перейти къ инымъ замысламъ. Болѣе того, онъ вынужденъ спасаться самъ, какъ если бъ идея спасенiя человѣчества заключала въ себѣ нѣчто губительно-самонадѣянное.

Разумѣется, Церковь не могла опасаться конкуренцiи со стороны «миссiонерства» свѣтской литературы, тѣмъ не менѣе Гоголь вынужденъ искать санкцiи Церкви своему духовному учительству. Не получивъ ее отъ отца Матѳѣя (1847 годъ), писатель вынужденъ оправдываться: «Законъ Христовъ можно внести съ собой повсюду… Его можно исполнять также и въ званiи писателя», «верховная инстанцiя всего есть Церковь и разрѣшенье вопросовъ жизни — въ ней». При этомъ мы наблюдаемъ pêle-mêle буффонады: свѣтскiе люди обсуждаютъ профессiональную квалификацiю православнаго священника, а православные священники обсуждаютъ квалификацiю свѣтскаго литератора. Такъ, Константинъ Марковъ писалъ Гоголю по поводу М. А. Константиновскаго: «…какъ богословъ, — онъ слабъ, ибо не получилъ никакого образованiя. Съ этой стороны я не думаю, чтобы онъ могъ разрѣшить сколько-нибудь удовлетворительно ваши вопросы, если они имѣютъ предметомъ не чистую философiю, а богословскiя тонкости… О. Матвѣй <…> не можетъ даже объяснить двѣнадцати догматовъ нашихъ, то есть, членовъ Сѵмвола вѣры, а въ истинномъ понятiи ихъ и заключается христiанство, ибо добродѣтель была проповѣдуема всѣми народами».

Въ свою очередь, М. А. Константиновскiй, plus critique que Бѣлинскiй, упрекаеть писателя за претензiю быть не-Гоголемъ: «въ этихъ произведенiяхъ былъ не прежнiй Гоголь…», «осмѣютъ за нее {за вторую часть «Мертвыхъ Душъ»} даже больше, чѣмъ за Переписку съ друзьями…», «Гоголь былъ не прежнiй Гоголь», «Запрещенiя на даръ Божiй положить нельзя; несмотря на всѣ запрещенiя, онъ проявится, и въ Гоголѣ временно онъ проявлялся, но не въ такой силѣ, какъ прежде». Какъ если бы отецъ Матѳѣй цѣнилъ силу творчества сугубо прежняго Гоголя.

Но паѳосъ Константиновскаго не въ возвратѣ прежняго Гоголя, не въ прiятiи «Мертвыхъ Душъ», а въ санацiи совѣсти ихъ создателя, въ приготувленiи къ христiанской непостыдной кончинѣ нечистаго мученика-пророка. «Въ немъ была внутренняя нечистота, — говоритъ протоiерей, — Нечистота была, и онъ старался избавиться отъ ней, но не могъ. Я помогъ ему очиститься, и онъ умеръ истиннымъ христiаниномъ». О чемъ это? Была ли эта нечистота какъ-то связана съ «Мертвыми Душами», и могъ ли быть въ принципѣ авторъ произведенiя съ такимъ названiемъ чистымъ душою, онъ не говоритъ. Оцѣночное сужденiе ржевскаго протоiерея также не даетъ намъ ключъ къ разгадкѣ смерти писателя, какъ не даютъ его сужденiя Достоевскаго, Воропаева, Розанова или Вайскопфа. Могъ ли критикъ-священникъ отличить душевную нечистоту писателя-мiрянина, пусть даже считавшего себя монахом, но не небожителя, отъ сполоховъ Божьяго творчества? «Боюсь что-то я за васъ — не сборолъ бы васъ общiй врагъ нашъ. Но и чувствую вмѣстѣ съ тѣмъ какую-то надежду, и вы не посрамитесь предъ Господомъ въ день явленiя славы Его… Прощайте и спасайтесь отъ рода строптиваго сего», — такими словами напутствуетъ духовный отецъ свое <…> чадо въ Вышнiй Мiръ.

Конечно, ни одинъ гоголевѣдъ не идеализируетъ поздняго Гоголя, но что могло навести совестнаго о. Матѳѣя на мысли о срамѣ писателя? Тѣ же «Выбранныя мѣста» онъ могъ осуждать не въ панданъ Бѣлинскому, а по отвращенiю къ статьѣ «О театрѣ, объ одностороннемъ взглядѣ на театръ и вообще объ односторонности». И потомъ… развѣ одна непостыдная эвтаназiя coronat opus нечистаго душой писателя? А душевное и физическое его исцѣленiе развѣ не послужило бы къ вящей славѣ Того, Который одинъ есть источникъ жизни, предъ Которымъ ни одинъ человѣкъ не бываетъ правъ? Случись гоголево исцѣленiе, тогда бы и драмы не было, а ржевскiй исповѣдникъ, хоть и былъ противникъ свѣтскаго театра, въ духовной драмѣ Гоголя не игралъ бы роль чеховскаго ружья, что, разряжаясь, сразу смажетъ карту будня, — драма Гоголя ближѣ къ мистерiямъ Среднихъ вѣковъ. Хотя зрѣлость духовного запроса роднитъ писателя съ властителями умовъ уже вѣка двадцатаго. Въ драмѣ «Гоголь и Господь» уже есть предвѣстiе трагедiи «Нитче и Богъ», но Господь, слава Богу, не-Господомъ еще не сталъ.

Гоголь мертвъ. А «Мертвыя Души»? Отнюдь.

Въ своей «Перепискѣ» сочинитель признавался, какъ горько ему было встрѣчать восторженный читательскiй прiемъ своимъ книгамъ, персонажи которыхъ надѣлены его собственными — писателя — пороками. «Никто изъ читателей моихъ не зналъ того, что, смѣясь надъ моими героями, онъ смѣялся надо мною». О томъ, что это дѣйствительно могло быть такъ, мы уже приводили примѣръ съ цитатой изъ предсмертной записки о полученномъ имъ горькомъ урокѣ, который писатель намѣревался вѣчно хранить въ своемъ сердцѣ. Но вотъ удивительное дѣло, выпустивъ всѣхъ своихъ недобрыхъ духовъ, Гоголь-Яновскiй состоялся какъ Гоголь, обезсмертилъ свое имя въ литературѣ. Казня себя, Гоголь казнитъ свой талантъ генiально изображать уродство, внушенный ему иль Богомъ, иль супостатомъ Божьей воли, упоминанiя котораго столь нерѣдко можно встрѣтить въ его раннихъ повѣстяхъ, притомъ что Зло писатель изображалъ недифференцированнымъ, это просто Зло, а не часть той силы, что вѣчно совершаетъ благо, Добродѣтель же у Гоголя выходила не то чтобы малахольной… Чортъ его знаетъ.

 

Оглядываясь на написанный кусокъ, вы съ сожаленiемъ начинаете понимать, что и тутъ не обошлось безъ отца лжи, васъ чудовищно сбило съ курса, отъ темы вы, впрочемъ, не отклонились (если таковая опредѣленно была), но въ цѣломъ получается не то. А гдѣ то? Невозможно опредѣлить, откуда пошла фальшь. Взявшись выдергивать сорняки, вы сокрушенно видите, что корни тянутся съ сосѣдняго участка. Все передѣлывать сначала? Но какъ же, позвольте, тамъ было столько чудесныхъ моментовъ. Мнѣ будетъ просто некуда приткнуть ихъ. Развѣ предать все огню? А новенькiй ноутъ-букъ? Гоголю проще: сжигая рукописи, онъ жегъ свой флотъ, въ то время какъ вашъ грѣхъ опутанъ паутиной всемірной лжи. Но голосъ мой, поднявшiйся со дна, угасъ, еще не выйдя изъ гортани.

 

ОБОЖАНIЕ

Къ чорту! Собственно, къ чему всѣ эти разговоры? Чѣмъ дорогъ намъ Гоголь, чѣмъ душу на себя взглянуть зоветъ?

Его безкомпромиссность въ отношенiи къ своему творчеству не имѣетъ предѣловъ и не знаетъ аналоговъ. При томъ что его образованiе имѣло немало пробѣловъ, а знанiе россiйской глубинки было ничтожнымъ, «Ревизоръ» и «Мертвыя Души» написаны преимущественно вдохновенiемъ. Въ этомъ смыслѣ его поэма — тоже не земная книга, это книга премiрная.

Въ литературу онъ вошелъ не «инуду» и не аки тать и разбойникъ. Но какъ плутъ. «Emma Bovary, c’est moi», — говаривалъ Флоберъ. Поддѣлывая подорожную и театрально перевоплощаясь на почтовыхъ станцiяхъ въ важнаго чиновника, равно и Гоголь могъ заявить о себѣ, что Хлестаковъ или Чичиковъ — это я, Гогель! Или Гоноль! Или даже г-нъ Гого!6 Гоголь принадлежитъ всѣму человѣчеству, а не только Православiю, какъ и Дантъ, и Паскаль — писатели каѳолическiе, а не католическiе. Свойство таланта его заразительно. Его бiографiя увлекаетъ насъ не хуже его произведенiй.

Бердяевъ въ 1918 году считалъ, что гоголевскiе образы не умерли послѣ смерти писателя, какъ умерли образы Гончарова или Тургенева, Россiя по сiю пору полна ревизорами и мертвыми душами. «Художественные прiемы Гоголя, которые менѣе всего могутъ быть названы реалистическими и представляютъ своеобразный экспериментъ, расчленяющiй и распластовывающiй органически-цѣлостную дѣйствительность, раскрываютъ что-то очень существенное для Россiи и для русскаго человѣка, какiя-то духовныя болѣзни, неизлѣчимыя никакими внѣшними общественными реформами и революцiями. Гоголевская Россiя не есть только дореформенный нашъ бытъ, она принадлежитъ метафизическому характеру русскаго народа и обнаруживается и въ русской революцiи. То нечеловѣческое хамство, которое увидѣлъ Гоголь, не есть порожденiе стараго строя, не обусловлено причинами соцiальными и политическими, наоборотъ, — оно породило все, что было дурного въ старомъ строѣ, оно отпечатлѣлось на политическихъ и соцiальныхъ формахъ». Вотъ мы и подошли съ вами къ одному изъ самыхъ важныхъ завоеванiй революцiи — къ орѳографической реформѣ 1918 года, въ которой, очевидно, также повиненъ Гоголь.

Если жизненные типы Собакевича или Ноздрева еще можно съ нѣкоторой натяжкой отнести на совѣсть пресловутаго «критическаго реализма» писателя, то образы Плюшкина и Манилова цѣликомъ выдуманы имъ, насквозь литературны. Мнѣ, однако, напоминаютъ, что они стали нарицательными. Да, они стали таковыми, но позднѣе, по мѣрѣ того какъ стихiя гоголевскаго творчества впиталась въ нацiональную культуру, когда русскiя нарѣчiя въ цѣломъ обогатились роскошнымъ гоголевскимъ Словомъ.

Гоголь мертвъ. Языкъ его — нѣтъ.

Поэтъ — изысканность русскаго медлительнаго писанiя. Вслѣдъ за нимъ всѣ поэты — вторичны. Онъ дорогъ намъ не только языкомъ, въ не меньшей мѣрѣ своимъ нѣмотствованiемъ, своей безмолвной тайной. Борисъ Эйхенбаумъ, Андрей Бѣлый, Михаилъ Вайскопфъ etc. проникали въ секреты творчества Гоголя, но за каждымъ такимъ проницанiемъ непостижимымъ оставалось что-то еще, не поддающееся объясненiю. Откуда, скажите, взялся этотъ изумительный образъ красноносаго, красноногаго мартына — разумѣется, птицы, а не человѣка? Въ концѣ концовъ писатель освободился отъ власти словъ, чтобы подпасть подъ власть смысловъ. Химера Христiанства имѣетъ рядъ неоспоримыхъ преимуществъ передъ химерой литературы, но богъ литературы былъ къ Гоголю не въ примѣръ милостивѣе.

Мало знать, какъ не писать плохо, важнѣе научиться узнавать другое. И онъ отчаянно пытался узнать это другое — какъ найти путь къ сердцу каждаго читателя. Какой жалкiй, трогательный конецъ въ кругу самыхъ близкихъ друзей, самыхъ чуткихъ и преданныхъ поклонниковъ, любимый и опекаемый ими, онъ себѣ сочинилъ, оставаясь по-прежнему — увы! — абсолютно одинокимъ. Насколько сильно онъ стремился въ молодости къ влiятельнымъ и великосвѣтскимъ знакомствамъ, настолько полно въ свои послѣднiе дни онъ довольствуется общенiемъ съ полуграмотнымъ провинцiальнымъ священникомъ, получая отъ него такiе отвѣты, какихъ онъ не чаетъ услышать ни отъ московскихъ профессоровъ, ни отъ В. А. Жуковскаго, П. А. Плетнева, А. О. Смирновой, гр. М. Ю. Вiельгорскаго. Думаю, я не ошибусь, предположивъ, что и самъ Пушкинъ сгорѣлъ дотла въ пылкой душѣ писателя.

И. П. Золотусскiй пишетъ, что Гоголь уходитъ изъ мiра, примиреннымъ съ жизнью, но развѣ для примиренiя съ жизнью необходимо уйти изъ Божьяго мiра? Да, въ этомъ парадоксъ парадоксова друга.

Да, Гоголь — писатель отъ Бога. Но вмѣстѣ съ тѣмъ сколько труда, силъ, здоровья положено на эту удивительную книгу, сколько за эти годы думъ передумано въ поискахъ выхода изъ замкнутаго круга догматическихъ воззрѣнiй о Добрѣ и творческихъ устремленiй къ совершенству поэмы, сколько горячихъ молитвъ сложено въ надеждѣ стряхнуть съ себя летаргическiй сонъ безмыслiя и завершить наконецъ давно обдуманное произведенiе, и, вѣрно, не одинъ методъ восьми переписыванiй былъ у сочинителя въ арсеналѣ, и, вѣрно, не только отчаянiе и растерянность доставляли «Мертвыя Души» ихъ автору, но и одушевляли, освѣжали, придавали смыслъ его существованiю. Только или не было на то воли Божьей стать поэмѣ Божественной, или Антихристъ всему виною… Какъ подумаешь, не иначе тутъ дiаволъ съ Богомъ борются, а поле битвы — «Мертвыя Души».

 

БОККАЧЧIО

Такъ, можетъ, все-таки истинное названiе Гоголева творенья не «Мертвыя», не «Ожившiя» и не «Души» вовсе, а «Божественная поэма»? Вы опять возразите, что тутъ недостаетъ оксюморону, какъ, къ примѣру сказать, достаетъ его въ названiи Дантовой поэмы, и потому названiе такое слишкомъ прѣсно.

Вотъ дался же вамъ, ей-Богу, этотъ оксюморонъ! Дантову поэму назвалъ Божественной не Дантъ, и поэмой по-праву она стала безъ оксюморону. Скажутъ, что заглавiе «Божественная поэма» не оригинально, что оно восходитъ къ «Божественной комедiи», тогда какъ «Мертвыя Души» — заглавiе вполнѣ самобытное. Проблемы съ новаторствомъ и т. д. Но въ то время, когда Гоголь работалъ надъ «Мертвыми Душами», одновременно съ нимъ создавалъ свою миметическую комедiю Бальзакъ. «Божественная поэма» — названiе всей эпопеи о Чичиковѣ, тогда какъ «Мертвыя Души» могутъ быть названiем лишь той ея части, герой которой заслуживаетъ эпитетовъ сhe bestia, ecco ladrone, canaglia è questa и т. п. Проблема второй части въ томъ, что она писалась какъ вторая часть «Мертвыхъ Душъ», а не какъ вторая часть «Божественной поэмы». Вторая часть такъ и осталась безпрозванной «Второй частью», изначально не получивъ индивидуальной дефиницiи, вспомогательнаго плана, рабочаго названiя: ни подражательнаго, ни самобытнаго.

Не знаю, кому какъ, а по мнѣ такъ и не надо вовсе никакой второй части. Развѣ не вдохновенны сами по себѣ вотъ эти прочувствованныя и безыскусныя строки, обращенныя къ отцу Матѳѣю: «Такъ много есть, о чемъ сказать, а примешься за перо, — не подымается. Жду, какъ манны, орошающаго освѣженiя свыше. Видитъ Богъ, ничего бы не хотѣлось сказать, кромѣ того, что служитъ къ прославленiю Его святаго имени. Хотѣлось бы живо, въ живыхъ примѣрахъ, показать темной моей братiи, живущей въ мiрѣ и играющей жизнью, какъ игрушкою, что жизнь не шутка. И все, кажется, обдуманно и готово, но перо не подымается». Кто изъ пишущихъ не бывалъ въ подобномъ состоянiи хоть разъ? Развѣ не жестоко осознавать, что все, на что ты способенъ, а способенъ ты всего-навсего генiально писать, писать такъ живо, такъ чудно, какъ никто не умѣетъ, что все это совсѣмъ не нужно Тому, Кого ты любишь всего сильнѣе — Христу? Всѣ твои писанiя — ничто по сравненiю съ Его славой. Но развѣ не принесъ Гоголь себя въ жертву подобно Христу — Гоголь вѣрующiй и вѣрный, Гоголь божащiй и обожаемый? Его искупительная жертва принесена творческой неудачѣ. Ея смыслъ состоялъ въ томъ, чтобы творческiй актъ сдѣлать болѣе осознаннымъ. По многимъ причинамъ жертва оказалась не напрасной для послѣдующихъ поколѣнiй. А вѣдь подобно Пушкину, пропѣвшему гимнъ Чумѣ, онъ могъ бы возславить Неудачу, тѣмъ самымъ заставивъ ее служить себѣ.

Была ли вообще неудача? Неудача трилогiи неотдѣлима отъ удачи первой части. Генiальный писатель не равенъ самому себѣ. Онъ порой не въ силахъ заглянуть въ собственную книгу. Авторъ могъ и самъ до конца не осознавать того, что предвосхитилъ своимъ опытомъ перманентный текстъ, текстъ принципiально не завершаемый, но безконечно совершенствуемый. Это рѣшительно новый жанръ литературы — литература какъ непрерывный процессъ, какъ смыслъ жизни. Перманентный текстъ является частью писательской сущности, онъ вбираетъ въ себя мѣняющiйся духовный опытъ автора, представляя его въ развитiи, поэтому онъ не подлежитъ разъятiю съ писателемъ. Можно написать «Коляску» и забыть о ея существованiи, и она существуетъ самостоятельной жизнью, а «Мертвыя Души» не отпускаютъ автора отъ себя ни въ допечатномъ, ни въ печатномъ видѣ. Другой примѣръ перманентнаго текста — «Дневникъ» Л. Н. Толстого. Съ какой бы даты не оглядывался авторъ «Дневника» назадъ, онъ вправѣ, какъ и Гоголь, сказать: «Я не могъ узнать всего: мало жизни человѣка на то, чтобы узнать одному и сотую часть того, что дѣлается въ нашей землѣ». О непрерывномъ развитiи Гоголя говоритъ тотъ фактъ, что почти все, имъ написанное, писатель постепенно отвергалъ какъ незрѣлое. Толстой тоже непрерывно развивался, но ничего не жегъ. Дневникъ не можно дописать и отвергнуть, но можно выправлять, дополнять, зачеркивать. За его изъяны не приходится ни передъ кѣмъ оправдываться, зато онъ и хорошь — онъ отражаетъ сiюминутное состоянiе души. Для Толстого «Дневникъ» — самый настоящiй magnum opus.

Но бѣда въ томъ, что поэма Гоголя — это не дневникъ. Великiй блогеръ Земли Русской могъ выражать себя въ «Дневникѣ», «Дневникъ» его развивалъ, а Гоголя развивали «Мертвыя Души», и закончить то, что въ принципѣ нескончаемо — познанiе — несбыточно. Тутъ впору спросить не о томъ, почему онъ сжегъ «Мертвыя Души», а о томъ, почему умственное развитiе дѣлаетъ творчество разсудочнымъ, лишаетъ его непосредственности, устраняетъ стихiйную образность и фантазiю? Гоголь изросъ «беззаботную свѣжесть лѣтъ», но вмѣсто эпически спокойнаго, внѣшне невозмутимаго толстовскаго возмужанiя его настигаетъ охлажденiе зрѣлости.

Правду сказать, неудачу испытывалъ читатель такого текста. Аксакова-старшаго перспектива нескончаемаго дописыванiя поэмы весьма настораживала, да и самъ Гоголь очертилъ вокругъ себя восемь магическихъ круговъ, выйдя за предѣлы которыхъ онъ, какъ казалось ему, вступалъ въ неизвѣстность энтропiи. «Успокойтесь; этому есть мѣра, художникъ почувствуетъ гармонiю своего созданiя и ни за что на свѣтѣ ничего не перемѣнитъ, кромѣ какихъ-нибудь ошибочныхъ словъ и свѣдѣнiй», — отвѣчалъ Николай Васильевичъ на сомнѣнiя Аксакова. И, тѣмъ не менѣе, онъ вышелъ за грань привычнаго письма.

Сей русскiй Паскаль, по выраженiю Льва Толстого (Л. Н. тоже подчасъ былъ не въ силахъ заглянуть въ собственную книгу) оставивъ послѣ себя пепелъ «Мертвыхъ Душъ», себѣ не оставилъ ничего, всего себя отдавъ Русской литературѣ. Почти всего, поскольку Церковь согласилась принять совсѣмъ не много. Его смерть — не болѣе чѣмъ метафора рожденiя нацiональной прозы. Творецъ и его творенiе — въ какихъ непростыхъ отношенiяхъ другъ къ другу они порой находятся! Когда одно не устраиваетъ другого, то въ этомъ и кроется подлинное счастiе, потому какъ именно въ этомъ случаѣ возможенъ моментъ совершенствованiя либо того, либо другого.

Возвращаясь къ проблемѣ названiя трилогiи, можно вспомнить, что позднѣе русская литература обрѣла колоссальныя произведенiя о грѣшникахъ, но въ ихъ основѣ не было такого недоумѣнiя, такого остроумнаго оксюморона, такого лапидарнаго понятiя, въ двухъ словахъ емко описывавшаго извѣстный парадоксъ отечественной жизни. Это была или назидательная антитеза въ просвѣтительскомъ духѣ «Преступленiе и наказанiе», или русско-тюркская игра словъ «Братья Карамазовы», или безыскусно-прямолинейное морализированiе «Воскресенiя» Толстого и т. д. Русская литература пристально изучала тему грѣхопаденiя, искупленiя грѣха и воздаянiя, но дѣлала это серьезно. На остроумiи въ этой области литературы лежало табу, до Гоголя никѣмъ не нарушаемое, однако писателю былъ дорогъ именно оксюморонъ, именно недоумѣнiе, и варiацiи названiя на тему «прегрѣшенiя и покаянiя» были бы ему слишкомъ прѣсны.

Со временемъ уточнялся планъ поэмы, сюжетъ отдѣльныхъ главъ, ужесточались требованiя автора къ исполненiю замысла вплоть до уничтоженiя текста поэмы, ея смыслъ мѣнялся съ анекдотическаго на всемiрно-историческiй, вокругъ нее гремѣли ценсурныя, журнальныя и общественныя баталiи, ломали копья западники и славянофилы, натуральная школа пришла на смѣну прежнему романтизму, самовоспитующiйся Гоголь изъ средоточiя «настоящей веселости, искренней, непринужденной, безъ жеманства, безъ чопорности» превратился въ автора «Выбранныхъ мѣстъ», «Размышленiй о Божественной литургiи» и «Авторской исповѣди», въ то время какъ загадочное названiе поэмы все это время оставалось неизмѣннымъ. Воскрешенiе по-гоголевски все еще предполагалось черезъ очистительный смѣхъ, а не путемъ преображенiя, какъ мечталось Розанову (сопоставленiе имъ язычниковъ-аѳинянъ, вовсе не знавшихъ Христа, съ антигероями Гоголя, формально находившимися въ лонѣ Церкви, но забывшими Ея заповѣди, весьма показательно). Оттого его названiе «шумное», дразнящее.

Въ 1835 году, когда онъ только «началъ писать Мертвыхъ Душъ», его оксюморонъ исчерпывалъ собой идею произведенiя, а семнадцать лѣтъ спустя сталъ тѣсенъ, въ чемъ писатель долго не хотѣлъ себѣ признаться, онъ не могъ исчерпать собою вопросы, которые «не разрѣшили всѣ 1847 лѣтъ христiанства». «Смѣхъ сквозь слезы» сталъ вхожденiемъ въ жизнь вѣчную инуду. «Мертвыя Души» подъ знакомъ недоумѣнiя безпечно шагали впередъ, подъ знакомъ христiанскаго пророчествованiя — безтолково топтались на мѣстѣ. А разъ нѣтъ названiя, значитъ, нѣтъ и самой трилогiи. Значитъ, не до конца ясна ея идея. Отсюда метанiя между прiятiемъ и непрiятiемъ поэмы осенью-зимой 1851—1852 годовъ.

До сихъ поръ мы говорили о неудачѣ писателя. Зимой 1852 года пепельный сочинитель не возродился. А Гоголь-просто-человѣкъ? Преобразился? Возможно, писатель — какая-то ненужная надстройка въ человѣкѣ? Нѣтъ?

Нѣкоторый читатель, возможно, будетъ недоволенъ недостаточнымъ количествомъ совѣтовъ, поданныхъ къ написанiю хорошей книги, вовсе сбитый съ толку пространнымъ описанiемъ обстоятельствъ гибели великаго писателя, совершенно не относящихся къ заданной темѣ. Хорошо, какъ возникаютъ книги? В. Б. Шкловскiй пояснялъ, что книги создаются записыванiемъ и вычеркиванiемъ. Напримѣръ, трагедiя Гоголя изъ запорожской жизни «Черный усъ» создавалась написанiемъ, смысловой, фактической правкой, поправкой тона изложенiя, окончательной стилистической правкой и послѣдующимъ сжиганiемъ. Хорошо писать въ трактирѣ, въ остерiи, когда вокругъ шумъ-гамъ и дверь, что называется, на пятахъ не стоитъ — тишина и комфортъ слишкомъ ко многому васъ обязываютъ. Писалъ онъ обыкновенно стоя за конторкой, подогрѣвая себя кофе; мнѣ удобнѣе лежа. Ну, я вѣдь себя и не сравниваю. И сжигать мнѣ ничего не приходилось. Доставало и того, что отъ многоразличныхъ глюковъ текстъ, какъ гетьманская грамота, нерѣдко пропадалъ невѣсть куда самъ собою, безъ геростратова вдохновенiя. Интернетъ ли тому виною или моя писательская участь, навѣрное не могу рѣшить.

А «Книгу Судебъ» всякой составитъ. Въ концѣ концовъ, это только одна глава изъ безконечной Книги Судебъ. То, что сейчасъ въ ней не получилось, мы исправимъ съ вами въ слѣдующей. Начало вы видите обработаннымъ и тщательнѣе, и желаннѣе, въ то время какъ хвостъ оказывается какимъ-то вялымъ, онъ волочится по землѣ, цѣпляясь за что ни попадя. Не творенiе, а симулякръ какой-то, ей-Богу! Но я слова привелъ къ такому строю, не будемъ оцѣнивать ихъ sub specie æternitatis. Книга, которую вы читаете, никогда не будетъ дописана. Вы смотрите только лишь промежуточную верciю. Будетъ взрослѣть авторъ, будетъ крѣпчать его слогъ, будетъ трезвѣть его мысль. Пока авторъ живъ, текстъ — его достоянiе. Авторъ мертвъ — и текстъ становится достоянiемъ книжныхъ червей. Писанiе, творчество — все, разрѣшенiе загадки Гоголя — ничто, смерть. И разъ молчите вы, мы на дорогу можемъ положиться.

 

Вотъ мнѣ слышится хула, дескать, къ чему бы всѣ эти «библiоклазмы», «паллiативы» и прочiе назойливые варваризмы? Неужели ихъ нечѣмъ замѣнить? Богъ знаетъ, что мнѣ на это вамъ возразить, но съ дѣтства мнѣ питали слухъ и нѣкая «негоцiя», и «инкогнито проклятое», да и какой русскiй не любитъ гдѣ можно и не можно заморачивать свой простодушный дискурсъ всякою инородною хрѣнотѣнью, потому и оставимъ ихъ въ нашей скромной и цѣломудренной славянской рѣчи.

 

«Такъ все-таки сжигать или не сжигать намъ свои произведенiя?», — спроситъ меня иной назойливый собратъ. На самомъ дѣлѣ это вопросъ не праздный: пока не созданъ спецiальный ресурсъ для уничтоженныхъ творенiй, не опускать же ихъ въ мусорный бакъ, унитазъ, прости Господи, шредеръ или еще какой-либо пошлый гаджетъ? «Какъ только пламя унесло послѣднiе листы моей книги, ея содержанье вдругъ воскреснуло въ очищенномъ и свѣтломъ видѣ, подобно фениксу изъ костра…» — дѣлился своими впечатлѣнiями писатель въ 1846 году послѣ перваго сжиганiя рукописи второй части. Въ 1852 году онъ сжегъ рукопись воскреснувшей «въ очищенномъ и свѣтломъ видѣ» книги, и это уничтоженiе уже ничемъ хорошимъ не закончилось. Въ сжиганiе рукописей Гоголь вкладывалъ нѣкiй сакральный смыслъ. Если въ книгѣ, по мысли Гоголя, вложена хотя бы крупица живой души, то жечь ее необходимо, поскольку данная жертва будетъ съ благодарностью воспринята Господомъ и воздастся сторицею. А если она содержитъ душу мертвую? Кому угодна будетъ сiя жертва?

Ну, на первый разъ довольно.

__________
 

Предсмертный рисунок Гоголя

Хронологiя слѣдующихъ событiй по матерiаламъ Ю. В. Манна, В. В. Вересаева и В. А. Воропаева такъ и подмываетъ васъ къ злоупотребленiю сослагательнымъ наклоненiемъ: вылѣчи врачи Е. М. Хомякову отъ тифа, осложненнаго беременностью, не прибудь внезапно ржевскiй прозорливецъ Матѳѣй Константиновскiй въ Москву и не начни готовить сорокадвухлѣтняго писателя къ преждевременной смерти, вразуми Церковь въ лицѣ митрополита Филарета свое заблудшее дитя и т. д., тогда бы и «Книгу Судебъ» писать не стоило. Но именно вычеркнувъ нарративъ изъ разсказа, удаливъ всѣ случайности изъ судьбы Гоголя и послѣ этого выпаривъ ея остатокъ, вы и получите тотъ драгоцѣнный составъ, который поможетъ вамъ обращать свинецъ въ золото.

Московскую зиму 1851—1852 гг. безсемейный писатель проводилъ въ домѣ гр. А. П. Толстого на Никитскомъ бульварѣ на полномъ довольствiи своего радушнаго друга (въ недалекомъ будущемъ оберъ-прокурора Святѣйшаго сѵнода) въ заботахъ по корректурѣ второго изданiя своихъ сочиненiй и завершенiю второй части «Мертвыхъ Душъ».

1 генваря 1852 года Гоголь сообщилъ Л. И. Арнольди о полномъ окончанiи второй части «Мертвыхъ Душъ». Тѣмъ не менѣе въ началѣ генваря настроенiе грустное и задумчивое. Московскiя зимы Гоголь не любилъ и старался по возможности зимовать на югѣ. Въ эту годину остаться въ Москвѣ его вынуждали редактура и корректура изданiя.

25 генваря правитъ корректуры, полный энергической дѣятельности. (О. М. Бодянскiй).

26 генваря. Смерть Е. М. Хомяковой, жены А. С. Хомякова и сестры Н. М. Языкова. Она умерла тридцати пяти лѣтъ, оставивъ семерыхъ дѣтей. Гоголь былъ крестнымъ отцомъ самаго младшаго сына Хомяковыхъ — Николая, будущаго председателя Государственной Думы. Хомякова была примѣчательной личностью въ кругу московскихъ славянофиловъ. На вопросъ о ней преподобнаго Серафима Н. А. Мотовиловъ, наперсникъ Саровскаго чудотворца и въ молодости соискатель ея руки, отвѣчалъ: «Она хоть и не красавица въ полномъ смыслѣ этого слова, но очень миловидна. Но болѣе всего меня въ ней прельщаетъ что-то благодатное, Божественное, что просвѣчивается въ лицѣ ея». Скорая смерть Хомяковой окружена непонятными событiями. Ю. Ѳ. Самаринъ со словъ А. С. Хомякова: «Екатерина Михайловна скончалась вопреки всѣмъ вѣроятностямъ вслѣдствiе необходимаго стеченiя обстоятельствъ: онъ самъ ясно понималъ корень болѣзни и, зная твердо, какiя средства должны были помочь, вопреки своей обыкновенной рѣшительности усомнился употребить ихъ. Два доктора, не узнавъ болѣзни, которой признаки, по его словамъ, были очевидны, впали въ грубую ошибку и превратнымъ лѣченiемъ произвели болѣзнь новую, истощивъ всѣ силы организма. Онъ все это видѣлъ и уступилъ имъ». А. С. Хомяковъ: «Напротивъ, я вижу съ сокрушительной ясностью, что она должна была умереть для меня, именно потому, что не было причины умереть».

27 генваря. Смерть Е. М. Хомяковой такъ подкосила Гоголя, что онъ не смогъ прiйти къ ней на похороны. «Все для меня кончено», — сказалъ Гоголь. Съ тѣхъ поръ онъ былъ въ какомъ-то нервномъ разстройствѣ, которое приняло характеръ религiознаго помѣшательства. Онъ говѣлъ и сталъ морить себя голодомъ, попрекая въ обжорствѣ (А. С. Хомяковъ). Тогда же онъ, по словамъ С. П. Шевырева, сказалъ: «Ничего не можетъ быть торжественнѣе смерти. Жизнь не была бы такъ прекрасна, если бы не было бы смерти». Начало жестокой депрессiи, «нашелъ страхъ смерти» — болѣзнь, отъ которой, по его словамъ, умеръ его отецъ.

28 генваря. Заходитъ къ Аксаковымъ узнать, гдѣ похоронятъ Екатерину Михайловну. Узнавъ, что похоронятъ ее возлѣ брата Николая Михайловича въ Даниловомъ монастырѣ, онъ, по словамъ В. С. Аксаковой, «покачалъ головой, сказалъ что-то объ Языковѣ и задумался такъ, что намъ страшно стало: онъ, казалось, совершенно перенесся мыслями туда и оставался въ томъ же положенiи такъ долго, что мы нарочно заговорили о другомъ, чтобъ прервать его мысли».

29 генваря. Похороны Е. М. Хомяковой, на которыя Гоголь не приходитъ. На вопросъ, почему его не видѣли на похоронахъ Хомяковой, Гоголь отвѣчаетъ: «Я не былъ въ состоянiи». «Вполнѣ помню, — разсказываетъ Вѣра Сергѣевна Аксакова, — онъ тутъ же сказалъ, что въ это время ѣздилъ далеко. — Куда же? — Въ Сокольники. — Зачѣмъ? — спросили мы съ удивленiемъ. — Я отыскивалъ своего знакомаго, котораго, однако же, не видалъ». О томъ, кого могъ отыскивать Гоголь, — дальше.

30 генваря заказываетъ панихиду по Е. М. Хомяковой. Послѣ панихиды заходитъ къ Аксаковымъ сказать, что ему стало легче. «Но страшна минута смерти», — добавляетъ онъ. «Почему же страшна? — возражаетъ кто-то изъ Аксаковыхъ. — Только бы быть увѣрену въ милости Божiей къ страждущему человѣку, и тогда отрадно думать о смерти». — «Ну, объ этомъ надобно спросить тѣхъ, кто перешелъ черезъ эту минуту», — говоритъ онъ.

1 февраля. У обѣдни въ своей приходской церкви Симеона Столпника на Поварской. Послѣ обѣдни вновь у Аксаковыхъ, хвалитъ свой приходъ и священника отца Алексiя Соколова, впослѣдствiи протопресвитера Храма Христа Спасителя. «Видно было, что онъ находился подъ впечатлѣнiемъ этой службы, — вспоминала Вѣра Сергѣевна Аксакова, — мысли его были всѣ обращены къ Тому мiру».

2 февраля читаетъ корректуры съ С. П. Шевыревымъ. «Сижу по-прежнему надъ тѣмъ же, занимаюсь тѣмъ же» — В. А. Жуковскому.

3 февраля вновь въ гостяхъ у Аксаковыхъ — веселъ или, скорѣе, свѣтелъ какъ-то и душой и лицомъ (В. С. Аксакова).

4 февраля, понедѣльникъ, начало масленицы: рѣзкая перемѣна въ настроенiи, «нѣкогда мнѣ теперь заниматься корректурами, дурно себя чувствую» — С. П. Шевыреву. Въ гостяхъ у М. П. Погодина, Аксаковыхъ. Остальныхъ избѣгаетъ.

Съ конца генваря въ домѣ графа А. П. Толстого гоститъ ржевскiй протоiерей отецъ Матѳѣй (Константиновскiй), съ которымъ Гоголь знакомъ къ этому времени года четыре и чей проповѣдническiй даръ онъ весьма цѣнитъ. Происходитъ нѣсколько встрѣчъ Гоголя и Константиновскаго, Гоголь предлагаетъ ему бѣловикъ второй части «Мертвыхъ Душъ» для ознакомленiя, съ тѣмъ чтобы выслушать его мнѣнiе, но получаетъ отказъ священника. Гоголь настаиваетъ на своемъ, отецъ Матѳѣй беретъ для прочтенiя главы «Мертвыхъ Душъ» и возвращаетъ ихъ Гоголю съ нелицепрiятнымъ отзывомъ и пожеланiемъ ихъ уничтожить. Происходятъ сложныя, подчасъ рѣзкiя бесѣды между Константиновскимъ и Гоголемъ, основнымъ содержанiемъ которыхъ становится недостаточное смиренiе и благочестiе Гоголя.

5 февраля жалуется С. П. Шевыреву на нездоровiе, затѣмъ ѣдетъ къ своему духовнику въ бывшую приходскую церковь на Дѣвичьемъ Полѣ съ просьбой о причащенiи, а вечеромъ отправляется на воксалъ Петербурго-Московской желѣзной дороги провожать Матѳѣя Константиновскаго, возвращавшагося во Ржевъ. Съ этого дня онъ почти ничего не ѣстъ. Подробно изучаетъ церковные уставы по соблюденiю поста и, возможно, соблюдаетъ болѣе того, что требуетъ уставъ.

6 февраля вновь навѣщаетъ С. П. Шевырева.

7 февраля, четвергъ, утромъ ѣдетъ въ свою бывшую приходскую церковь Саввы Освященнаго, исповѣдуется, причащается. Вечеромъ снова ѣдетъ туда, служитъ благодарственный молебенъ, ѣдетъ домой къ М. П. Погодину, но, заставъ тамъ постороннихъ (Д. А. Ровинскiй, И. Е. Забѣлинъ), уѣзжаетъ. Княжна В. Н. Рѣпнина-Волконская вспоминаетъ, что послѣднiй разъ видѣла Гоголя въ четвергъ на масленой, то есть 7 февраля. «Онъ былъ ясенъ, но сдержанъ, — разсказываетъ она, — и всѣми своими мыслями обращенъ къ смерти; глаза его блистали ярче, чѣмъ когда-либо, лицо было очень блѣдно. За эту зиму онъ очень похудѣлъ, но настроенiе духа его не заключало въ себѣ ничего болѣзненнаго; напротивъ, оно было яснымъ, болѣе постоянно, чѣмъ прежде».

Въ одинъ изъ послѣдующихъ дней ѣдетъ на извозчикѣ въ Преображенскую больницу, гдѣ находится знаменитый юродивый И. Я. Корейша. Долго находится передъ воротами больницы, не рѣшаясь войти, затѣмъ отходитъ отъ больницы въ полѣ, долго оставаясь на вѣтру въ снѣгу, и, такъ ни на что и не рѣшившись, возвращается домой. В. А. Воропаевъ оспариваетъ дату этой поѣздки, указанную Тарасенковымъ со словъ, повидимому, А. П. Толстого, и относитъ это событiе на день похоронъ Е. М. Хомяковой.

Въ ночь съ 8 на 9 февраля Гоголь видитъ себя во снѣ мертвымъ, ему слышатся загадочные «голоса», не предвѣщающiе ничего хорошаго. Профессоръ Ѳ. И. Иноземцевъ не дiагностируетъ у него никакихъ заболѣванiй, кромѣ катара кишокъ. Предписанiя врача игнорируются пацiентомъ. Онъ продолжаетъ пощенiе, не щадя живота своего.

Утромъ 9 февраля рѣшаетъ собороваться, но откладываетъ. Днемъ ѣдетъ къ А. С. Хомякову утѣшить его послѣ потери жены и играетъ со своимъ крестникомъ. Это былъ первый визитъ писателя къ овдовѣвшему философу. Со дня смерти Е. М. Хомяковой Гоголь не былъ здѣсь двѣ недѣли, хотя Аксаковымъ онъ разсказывалъ: «Всякiй разъ какъ иду къ вамъ, <…> прохожу мимо Хомякова дома и всякiй разъ, и днемъ и вечеромъ, вижу въ окнѣ свѣчу, теплящуюся въ комнатѣ Екатерины Михайловны (тамъ читаютъ Псалтирь)». О томъ, что Гоголь привыкъ бродить одинъ и смотрѣть въ чужiя окна, есть крайне любопытное свидѣтельство Л. И. Арнольди7.

Николай Васильевичъ какъ будто прощается со своими близкими. Но Хомяковъ могъ испытывать противурѣчивыя чувства къ Гоголю, ничемъ не сдерживаемая скорбь котораго превосходила его собственный трауръ по женѣ, хотя и самъ Алексѣй Степановичъ былъ безконечно подавленъ внезапной смертью любимой супруги.

10 февраля, прощеное воскресенье, пишетъ свое послѣднее письмо — прощальное письмо матери; вручаетъ графу А. П. Толстому портфель съ рукописями для передачи митрополиту Филарету, но графъ отказывается отъ этого порученiя, чтобы не усугубить его въ мрачныхъ мысляхъ. Гоголь перестаетъ выѣзжать изъ дому.

11 февраля, чистый понедѣльникъ, начало Великаго поста. Къ этому времени Гоголь уже замѣтно ослабъ, большую часть проводитъ въ креслѣ. Съ трудомъ поднимается на второй этажъ, чтобы отстоять всенощную службу. Графъ А. П. Толстой, видя, какъ это изнуряетъ Гоголя, прекращаетъ у себя богослуженiя. Гоголь ограничиваетъ свиданiя съ друзьями нѣсколькими минутами.

12 февраля въ третьемъ часу ночи сжигаетъ свои рукописи. Наутро онъ говоритъ графу Толстому: «Вотъ что я сдѣлалъ! Хотѣлъ было сжечь нѣкоторыя вещи, давно на то приготовленныя, а сжегъ все. Какъ лукавый силенъ, вотъ онъ до чего меня довелъ. А я было думалъ разослать на память друзьямъ по тетрадкѣ: пусть бы дѣлали, что хотѣли». Физическое состоянiе рѣзко ухудшается, наступаетъ почти полное изнеможенiе. Гоголь питается два раза въ день, но очень незначительно.

13 февраля къ Гоголю приглашаютъ лучшихъ московскихъ докторовъ, онъ отказывается ихъ принять. Въ помощь медицины онъ не вѣритъ, потому что главными для него становятся душевныя, а не физическiя страданiя. Все это время онъ не перестаетъ внутренне готовиться къ смерти. Смерть становится его потребностью.

14 февраля: «Надобно меня оставить, я знаю, что долженъ умереть», — по записи М. П. Погодина. «Надобно же умирать, а я уже готовъ, и умру…» — А. С. Хомякову. Когда А. П. Толстой пытался его отвлечь посторонними предметами, Гоголь возразилъ: «Можно ли разсуждать объ этихъ вещахъ, когда я готовлюсь къ такой страшной минутѣ?» А. П. Толстой усиливается получить помощь какъ со стороны медицины, такъ и со стороны Церкви.

15 февраля митрополитъ Московскiй Филаретъ поручаетъ передать отъ себя Гоголю, что онъ проситъ непрекословно исполнять назначенiя врачебныя во всей полнотѣ, но и это не произвело перемѣны въ мысляхъ больного (А. Т. Тарасенковъ): «Оставьте меня, мнѣ хорошо».

16 февраля больного навѣщаетъ А. Т. Тарасенковъ, домашнiй врачъ Толстыхъ, приглашенный въ качествѣ спецiалиста-психiатра. Поговоривъ съ больнымъ, онъ выясняетъ, что за послѣднiй годъ писатель не зналъ иныхъ хворей, кромѣ какъ нѣкоего истеченiя изъ уха, сношенiй съ женщинами онъ давно не имѣлъ и не стремился, не чувствуя въ томъ особаго удовольствiя, онанiи также не былъ подверженъ.

17 февраля приходскiй священникъ убѣдилъ Гоголя принять ложку клещевиннаго масла, но послѣ того тотъ вовсе пересталъ его слушаться и не принималъ въ послѣднее время никакой пищи. Тогда же его убѣдили принять промывательное, поскольку во всю недѣлю онъ не совершалъ никакихъ отправленiй, — Гоголь согласился на словахъ, но при началѣ процедуры отказался.

18 февраля, въ понедѣльникъ, Гоголь прiобщился Святыхъ Таинъ, соборовался. Всю предшествующую недѣлю Гоголь провелъ въ креслѣ, воспринимая постель какъ смертный одръ, а сейчасъ далъ уложить себя. «Ежели будетъ угодно Богу, чтобъ я жилъ еще, буду живъ…» Вновь уступаетъ настоянiямъ духовника принять медицинское пособiе, но лишь прикоснулись къ нему, какъ закричалъ раздирающимъ голосомъ: «Оставьте меня! Не мучьте меня!» Слухи о болѣзни писателя стали достоянiемъ москвичей. Прiемная писателя заполнилась его знакомыми и почитателями, но къ постели больного пропускали только самыхъ близкихъ. Кромѣ самого графа Толстого и врачей здѣсь духовникъ Iоаннъ Никольскiй, приходскiй священникъ Алексѣй Соколовъ, гражданскiй губернаторъ Москвы графъ И. В. Капнистъ, землякъ Гоголя, А. С. Хомяковъ, М. П. Погодинъ. С. П. Шевыревъ за два дня до смерти Гоголя заболѣлъ.

19 февраля Тарасенковъ совершаетъ повторный визитъ къ Гоголю и вновь не находитъ очевидныхъ симптомовъ какой-либо болѣзни, кромѣ сильнѣйшаго изнуренiя. Профессоръ Иноземцевъ нездоровъ. Въ его отсутствiе доктора А. А. Альфонскiй, А. И. Оверъ, К. И. Сокологорскiй и С. И. Клименковъ предполагаютъ приступить къ дѣятельному лѣченiю. Вмѣстѣ съ рѣшимостью лѣкарей вылѣчить сочинителя крѣпнетъ желанiе пацiента покинуть дольнiй мiръ. Однимъ изъ послѣднихъ словъ, сказанныхъ Гоголемъ въ полномъ сознанiи, были слова: «Какъ сладко умирать!»

20 февраля, въ среду, около полудня созывъ врачебнаго консилiума въ составѣ А. И. Овера, А. Е. Евенiуса, С. И. Клименкова, К. И. Сокологорскаго и А. Т. Тарасенкова. Въ основу этiологiи Гоголя была положена сидячая жизнь и напряженная умственная работа, вслѣдствiе чего предполагался возможный приливъ крови къ мозгу, менингитъ? (анемiя головного мозга, подсказываетъ В. В. Набоковъ; меня на консилiумъ къ Гоголю не приглашали, но когда бъ я взору далъ по немъ скользнуть, я бы предположилъ нейро-циркуляторную дистонiю). На вопросы консилiума Гоголь либо не отвѣчаетъ, либо отвѣчаетъ односложно: «Нѣтъ!» Наконецъ, измученный осмотромъ, произноситъ съ напряженiемъ: «Не тревожьте меня, ради Бога!» Назначенiя: пiявки къ носу, холодное обливанiе головы, горчичники на конечности, мушку на затылокъ, ледъ на голову и внутрь отваръ алтейнаго корня съ лавро-вишневой водой. Опоздавшiй на консилiумъ I. В. Варвинскiй констатируетъ гастроэнтеритъ, но принять смерть единственно отъ гастроэнтерита столь же вѣроятно, сколь отъ алопецiи. Поэтому онъ, подобно Тарасенкову, въ лѣченiе не вмѣшивается, несмотря на то что Гоголь умоляетъ: «Снимите пiявки, поднимите (ото рта) пiявки!» Тарасенковъ свидѣтельствуетъ неумолимое обращенiе съ пацiентомъ: «Они распоряжались, какъ съ сумасшедшимъ, кричали передъ нимъ, какъ передъ трупомъ. Клименковъ приставалъ къ нему, мялъ, ворчалъ, поливалъ на голову какой-то ѣдкiй спиртъ, и, когда больной отъ этого страдалъ, докторъ спрашивалъ, продолжая поливать: “Что болитъ, Николай Васильевичъ? А? Говорите же!”»

По иронiи жанра въ Гоголевы страсти привносится изрядная толика фарса: намѣсто Христовыхъ истязателей — римскихъ легiонеровъ — поэту-страстотерпцу предстоятъ лѣкари съ пiявками и клистиромъ. (Въ извиненiе незадачливымъ докторамъ слѣдуетъ сказать, что ихъ никто не подготовилъ къ торжественности заключительной сцены въ отличiе отъ московскихъ друзей Гоголя, которымъ хорошо удалась роль евангелистовъ, эпическихъ и меланхоличныхъ благовѣстителей Гоголева преставленiя. Извѣстная доля профессiональнаго цинизма сближаетъ отчасти врачей съ могильщиками изъ «Гамлета», а также съ Матѳѣемъ Константиновскимъ, пожелавшимъ передъ прощанiемъ 5 февраля совершенно здоровому въ то время писателю получше приготовиться ко спасенiю души.) Тарасенковъ фиксируетъ, что насильственное лѣченiе помогаетъ ускорить его смерть. Послѣ этихъ процедуръ Клименковъ и Оверъ оставляютъ писателя съ Тарасенковымъ. Гоголь замѣтно слабѣетъ, теряетъ сознанiе, въ одиннадцатомъ часу вечера проситъ лѣстницу. Въ полночь Тарасенкова вновь смѣняетъ С. И. Клименковъ, даетъ Гоголю каломель. По его указанiю врачъ М. Л. Назимовъ обкладываетъ остывающее тѣло писателя горячимъ хлѣбомъ, при этомъ стонъ и крикъ возобновляются. Совокупными усилiями Церкви и медицины страждущаго литератора удается таки приготовить къ смерти. Оставшуюся часть ночи и утро у постели больного находилась Е. Ѳ. Вагнеръ, теща М. П. Погодина, которая и стала единственной свидѣтельницей окончанiя Гоголевой поэмы. Самого историка и другихъ достославныхъ друзей писателя, искреннихъ и эпистолярныхъ, подлѣ обожаемаго автора «Мертвыхъ Душъ» не находилось.

21 февраля около 8 часовъ утра Ник. Вас. Гоголь преставился о Господѣ.

И. С. Тургеневъ: «Съ тѣхъ поръ, какъ я себя помню, ничего не произвело на меня такого впечатлѣнiя, какъ смерть Гоголя… Эта страшная смерть — историческое событiе — понятна не сразу; это тайна, тяжелая, грозная тайна — надо стараться ее разгадать… но ничего отраднаго не найдетъ въ ней тотъ, кто ее разгадаетъ… всѣ мы въ этомъ согласны». А разъ никто не найдетъ отраднаго, то онъ и не пытался. При чемъ тутъ отрада, не понять. Сдается мнѣ, досадовалъ Тургеневъ на Гоголя, что тотъ, сходя въ гробъ, не благословилъ его, автора «Записокъ охотника», надежду Русской литературы. Гоголь и вправду былъ не охотникъ благословлять тѣхъ, чье превосходство таланта было не очевидно.

Въ метрической книгѣ церкви Симеона Столпника на Поварской за 1852 годъ сказано проще: коллежскiй асессоръ Николай Васильевичъ Гоголь, 43 лѣтъ, умеръ отъ простуды.

 

 

Примечания

1 Ну или тамъ какой другой обычай — 175 лѣтъ отъ сотворенiя «Безсмертныхъ душъ».

2 Любопытный примѣръ дискурсивнаго мышленiя лѣтописецъ «Мертвыхъ Душъ» описалъ сто семьдесятъ пять лѣтъ назадъ: «Доказательствомъ служатъ наши ученыя разсужденiя. Сперва ученый подъезжаетъ въ нихъ необыкновеннымъ подлецомъ, начинаетъ робко, умѣренно, начинаетъ самымъ смиреннымъ запросомъ: «Не оттуда ли? не изъ того ли угла получила имя такая-то страна?» или: «Не принадлежитъ ли этотъ документъ къ другому, позднѣйшему времени?» или: «Не нужно ли подъ этимъ народомъ разумѣть вотъ какой народъ?» Цитуетъ немедленно тѣхъ и другихъ древнихъ писателей и чуть только видитъ какой-нибудь намекъ или, просто, показалось ему намекомъ, ужъ онъ получаетъ рысь и бодрится, разговариваетъ съ древними писателями запросто, задаетъ имъ запросы и самъ даже отвечаетъ на нихъ, позабывая вовсе о томъ, что началъ робкимъ предположенiемъ; ему уже кажется, что онъ это видитъ, что это ясно — и разсужденiе заключено словами: «Такъ это вотъ какъ было, такъ вотъ какой народъ нужно разумѣть, такъ вотъ съ какой точки нужно смотрѣть на предметъ!» Потомъ во всеуслышанье съ каѳедры — и новооткрытая истина пошла гулять по свѣту, набирая себѣ послѣдователей и поклонниковъ».

3 Надо замѣтить, такихъ сподручныхъ антитезъ гоголевѣдѣнiе знаетъ немало: Гоголь-комикъ и Гоголь-трагикъ, Гоголь-малороссъ и Гоголь-россiянинъ, Гоголь-драматургъ и Гоголь-прозаикъ, Гоголь-проповѣдникъ и Гоголь-художникъ. Въ фильмѣ Михаила Швейцера послѣдняя антитеза усложнена: свѣтлый и почти неземной Гоголь-генiй, ангелъ-вдохновитель, патетичный и одухотворенный, воплощенная «чудная власть», пророчески повелѣвающая творить грандiозную поэму; и темный, земной Гоголь-творецъ, зябкiй, слабый и болѣзненный, изнуренный непосильной литературной заботой «Мертвыхъ Душъ». Самъ писатель не уставалъ настаивать на своей цѣльности, внутренней непротиворѣчивости: «Вы въ заблужденiи, подозревая во мнѣ какое-то новое направленiе» (С. Т. Аксакову). Тѣмъ не менѣе въ лирическiя отступленiя автора такiя антитезы тоже проникаютъ, именно тогда, когда онъ противуполагаетъ свою озорную и беззаботную свѣжесть лѣтъ наступившему охлажденiю зрѣлости. Но при этомъ надо имѣть въ виду, что всякiй Гоголь имѣетъ свое таинственное недоумѣнiе.

4 Я по привычкѣ говорю «подъ конецъ его жизни», хотя смерть застигла писателя на серединѣ писательскаго пути, это не тотъ «конецъ жизни», свойствами котораго выступаютъ дряхлость, неизлѣчимыя болѣзни, умственная немощь и прочiе атрибуты людей, которые лишь «числятся живущими». Лермонтовъ «подъ конецъ жизни»? Однако другой генiй, но прусскiй, такъ же болѣзненный, тщедушный и такъ же, какъ Гоголь, безбрачный, живя безвыѣздно и аккуратно въ своемъ Кенигсбергѣ, едва не дотянулъ до осьмидесяти лѣтъ.

5 Вотъ списокъ, слушавшимъ бѣловую рукопись — А. О. Смирнова и Л. И. Арнольди, С. П. Шевыревъ и М. П. Погодинъ, Аксаковы и родныя писателя, Ю. Ѳ. Самаринъ и А. С. Хомяковъ, А. П. Толстой и В. И. Назимовъ, М. А. Максимовичъ и И. В. Капнистъ, Д. А. Оболенскiй и А. О. Россетъ. Единственный читатель, а не слушатель бѣловика — М. А. Константиновскiй и, быть можетъ, архимандритъ Ѳеодоръ (А. М. Бухаревъ). Изъ всѣхъ ихъ свои отклики о сожженной рукописи оставила лишь половина упомянутыхъ. Изъ тѣхъ, кто откликнулся на вторую часть при жизни Гоголя, единственный отрицательный отзывъ принадлежитъ отцу Матѳѣю. С. Т. Аксаковъ и Ю. Ѳ. Самаринъ позднѣе, подъ впечатлѣнiемъ странной смерти сочинителя, нѣсколько измѣнили свое первоначальное положительное мнѣнiе о второй части поэмы, возникшее непосредственно послѣ авторскаго чтенiя рукописи.

6 Немногiе знаютъ, что Гоголь — лишь псевдонимъ писателя, а не его подлинная фамилiя (Гоголь-Яновскiй), отъ которой Николай Васильевичъ отказался по прiѣздѣ въ Петербургъ. Отказаться-то отказался, а по документамъ по-прежнему числился какъ Гоголь-Яновскiй, какъ его мать Марiя Ивановна и его сестры такъ и оставались Гоголь-Яновскими. À propos, это объясняетъ его вѣчное разпреканальство съ подорожными и паспортами, которые онъ ни за что не хотѣлъ предъявлять станцiоннымъ смотрителямъ и полицейскимъ чиновникамъ.

7 «Знаете ли, что на дняхъ случилось со мной? Я поздно шелъ по глухому переулку, въ отдаленной части города: изъ нижняго этажа одного грязнаго дома раздавалось духовное пѣнiе. Окна были открыты, но завѣшены легкими кисейными занавѣсками, какими обыкновенно завѣшиваются окна въ такихъ домахъ. Я остановился, заглянулъ въ одно окно и увидалъ страшное зрѣлище! Шесть или семь молодыхъ женщинъ, которыхъ постыдное ремесло сейчасъ можно было узнать по бѣлиламъ и румянамъ, покрывающимъ ихъ лица, опухлыя, изношенныя, да еще одна толстая старуха отвратительной наружности, усердно молились Богу передъ иконой, поставленной въ углу на шаткомъ столикѣ. Маленькая комната, своимъ убранствомъ напоминающая всѣ комнаты въ такихъ прiютахъ, была сильно освѣщена нѣсколькими свѣчами. Священникъ въ облаченiи служилъ всенощную, дiаконъ съ причтомъ пѣлъ стихиры. Развратницы усердно клали поклоны. Болѣе четверти часа простоялъ я у окна… На улицѣ никого не было, и я помолился вмѣстѣ съ ними, дождавшись конца всенощной. Страшно, очень страшно <…> эта комната въ безпорядкѣ, имѣющая свой особенный видъ, свой особенный воздухъ, эти раскрашенныя развратныя куклы, эта толстая старуха, и тутъ же — образа, священникъ, Евангелiе и духовное пѣнiе! Не правда ли, что все это очень страшно?»

Правильнѣе сказать, зрѣлище величественное. Если бы Гоголю было жутко, онъ врядъ ли бы сталъ молиться въ унисонъ съ грѣшницами; онъ бы просто сбѣжалъ, какъ сбѣжалъ съ похоронъ Хомяковой. Но, помимо страха, его притягивала необычная красота увидѣнной сцены. Безошибочное художественное чутье должно было подсказать писателю, что такiе сюжеты сулятъ сочинителю рѣдкiя творческiя открытiя. Воплотить ихъ вскорѣ удалось уже другому писателю-пророку.

Литература:
  1. Н.В.Гоголь. Сочиненiя. Изданiе четырнадцатое. Подъ ред. Н.С.Тихонравова, Спб., 1898. Томъ 5. – 419 с.
  2. Н.В.Гоголь. Собранiе сочиненiй: Въ 7-ми т. Т. 5. «Мёртвыя души». Поэма / Подъ общ. ред. С.И.Машинскаго и М.Б.Храпченко – М.: Современникъ, 1983. – 830 с.
  3. Н.В.Гоголь. Переписка въ двухъ томахъ. М.: Худож. лит., 1988. Т. 1. – 479 с. Т. 2. – 527 с.
  4. П.В.Анненковъ, «Н.В.Гоголь въ Римѣ лѣтомъ 1841 года». – Библiотека для чтенiя, 1857, т. CXLI, февраль. Отд. II.С. 109–148; ноябрь. Отд. II. С. 1–50.
  5. И.Ф.Анненскiй, «Эстетика «Мёртвыхъ душъ» и ея наслѣдiе». Въ кн. Иннокентiй Анненскiй, «Книги отраженiй». – М.: Наука, 1979. 680 с.
  6. Д.П.Богдановъ, «Оптина пустынь и паломничество въ неё русскихъ писателей». – Историческiй вѣстникъ, томъ CXXII, 1910, октябрь. С. 327–339.
  7. В.В.Вересаевъ, «Гоголь въ жизни». Сочиненiя въ четырёхъ томахъ. – М.: Правда, 1990. Томъ 3. – 560 с. Томъ 4. – 560 с.
  8. В.А.Воропаевъ, «Духомъ схимникъ сокрушённый…». – Прометей, Историко-биографическiй альманахъ серiи «ЖЗЛ». Т.16. М.: Мол. гвардiя, 1990. С. 262–272.
  9. В.А.Воропаевъ, И.Виноградовъ, «Лѣствица, возводящая на небо». Неизвѣстный автографъ Н.В.Гоголя. – Литературная учёба, 1992, № № 1–3, с. 172–174.
  10. В.А.Воропаевъ. Николай Гоголь: Опытъ духовной биографiи. – М.: Паломникъ. 2014 г. – 333 с.
  11. В.В.Гиппiусъ, «Гоголь». Воспоминанiя, письма, днѣвники. – М. Аграфъ, 1999. – 464 с.
  12. Гшм. (Е.Н.Горшенева – поэтъ, переводчикъ, выпускница Литературнаго института имени А.М.Горькаго), Илья Юдинъ, «Петербургскiя повѣсти Гоголя».
  13. Б.К.Зайцевъ, «Гоголь на Пречистенскомъ бульварѣ». «Жизнь съ Гоголемъ». – Литературная учёба, 1988, № 3. С. 116.
  14. Ю.В.Маннъ, «Исторiя живой души». Мёртвыя души: писатель – критика – читатель. – М. «Книга», 1984. – 415 с.
  15. Д.С.Мережковскiй, «Гоголь. Творчество, жизнь и религiя». Полное собранiе сочиненiй. Томъ XV. – М.: Изданiе И.Д.Сытина, 1914. – С. 187–314.
  16. В.В.Набоковъ, «Николай Гоголь». – Новый мiръ, 1987, апрѣль. С. 173–227.
  17. В.В.Розановъ, «Мысли о литературѣ». – М.: Современникъ, 1989. – 607 с.
  18. В.В.Розановъ, «О сладчайшемъ Iисусѣ и горькихъ плодахъ мiра». – Русская мысль, 1908, январь. Отд. II. С. 33–42.
  19. В.Ф.Чижъ, «Болѣзнь Н.В.Гоголя». – Вопросы философiи и психологiи. 1903. № 66, 67, 68, 69, 70; 1904. № 71.
  20. Данте Алигiери, «Божественная комедiя», – М.: Московскiй рабочiй, 1986. – 576 с.
  21. «Житiе преподобнаго Антонiя, описанное святителемъ Аѳанасiемъ Великимъ въ посланiи къ инокамъ, пребывающимъ въ чужихъ странахъ» въ кн.: Преподобный Антонiй Великiй, «Поученiя». – М.: Изд. Срѣтенскаго монастыря, 2004. – 432 с.

© Александр Молодцов. 2008—2017 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *