Книга Судебъ (Обожанiе Гоголя)

                                                                                                                                                                                                                                                                               Реформѣ русской
                                                                                                                     орфографiи 1918 года
                                                                                                                     посвящается.1 
БѢСЪ ПРЕДИСЛОВIЯ

А хотите, я вамъ разскажу, какъ надобно писать книгу? Перво-наперво и единственно важное — придумайте названiе, выберите его изъ тысячъ другихъ, пустыхъ и ничтожныхъ. Если только вы ошибетесь въ выборѣ названiя, впослѣдствiи ничего не поправить — это будетъ совсѣмъ не та книга, содержательная, вдохновенная, удачная, но не та! Названiе, которое вы придумаете, уже должно отражать для васъ все то, что въ ней будетъ заключаться, или наоборотъ, никакъ не должно отражать ея суть для читателей, но быть для васъ нѣкоей загадкой, которую вы взялись отгадать себѣ и читателю. Назовемъ ее, скажемъ,

 

КНИГА СУДЕБЪ
 

— звучитъ немного напыщенно, возможно, для кого-то нелѣпо, это ничего. Вѣдь вы вкладываете въ него значенiе, вѣдомое только вамъ. Это и лѣса, и стропила одновременно.

Ну, вотъ — самое трудное позади. Тема обозначена. Для самихъ себя вы опредѣлили, какой должна быть ваша книга. Дальнѣйшее ея писанiе уже не имѣетъ большого значенiя — главное то, что она гнѣздится въ вашей душѣ. Нанеся ее на бумагу, вы можете только исказить ея подлинную суть, огрубить смыслъ, вѣдь тутъ важно само предвкушенiе. Эта книга нужна, скорѣе, вамъ самимъ, нежели кому бы то ни было. Тутъ пойдутъ толки да пересуды — какъ, дескать, да что. Вамъ запросто выяснятъ, что тотъ день, когда вамъ вступило въ голову писать, былъ не изъ лучшихъ дней вашихъ, что вы могли приносить пользу какимъ-либо инымъ манеромъ, нежели сопряженiе словъ и т. д. И все это, разумѣется, по дружбѣ и изъ личнаго участiя къ вамъ. Ну, да Богъ съ вами, если ужъ вамъ невмоготу, если вы рѣшили писать, дѣлайте это слѣдующимъ образомъ: все то, что у васъ записывается, вы свѣряете съ задуманнымъ планомъ, который и есть ваше названiе, и либо помѣщаете въ эту книгу, либо отбрасываете, либо помѣщаете въ какую другую, относительно которой у васъ уже есть планъ названiе. Самое главное тутъ не упустить первоначальную идею этой книги. Вы можете даже вовсе не сдѣлать ни одной записи, но если названiе выбрано правильно, можно смѣло утверждать, что книга состоялась. Потому что даже спустя много лѣтъ при малѣйшемъ упоминанiи одного только названiя вся эта книга предстанетъ въ вашемъ воображенiи во всемъ своемъ великолѣпiи.

 

СУДЬБА КНИГИ
 

Разсмотримъ другой варiантъ. Допустимъ, вы выбрали названiе невѣрно — «Мертвыя Души». Хотя что значитъ — невѣрно? Я глубоко убѣжденъ, что какъ въ глыбѣ мрамора скрыта статуя, такъ и каждому названiю такъ или иначе соотвѣтствуетъ своя книга. Весь фокусъ въ томъ, чтобы правильно уразумѣть истинный смыслъ этого названiя. Только задумайтесь, сколько чудесныхъ книгъ осталось еще ненаписанными вами. Какъ тутъ не ошибиться: ваша это книга или нѣтъ? Существуетъ ли связь между вами, творцомъ этой книги, и тѣмъ, что скрыто за ея названiемъ? Вѣдомо ли вамъ, на какое поприще вы вступаете, взявшись за раскрытiе этой темы? Вѣдь казалось, что все начиналось такъ просто, съ шутки, съ анекдота. Впрочемъ, для судьбы книги это вполнѣ пристало (да и для Книги Судебъ, я полагаю, тоже). Кто сейчасъ можетъ усомниться въ томъ, что книга съ названiемъ «Мертвыя Души» имѣетъ право на существованiе? Съ другой стороны, родитель идеи «Мертвыхъ Душъ», какъ ни крути, отъ нея отказывается, и, быть можетъ, правильно поступаетъ. Воспрiемникъ же до того съ нею роднится, что она его провожаетъ въ могилу.

Прервусь, перечитаю. Вы такъ же поступаете, да? Напишу страничку, да передъ тѣмъ, какъ писать слѣдующую, пересмотрю все заново. Вродѣ пока нормально, такъ мелочи; не знаю только, какъ закончить. Нѣтъ, въ Книгѣ Судебъ сомнѣнiямъ не мѣсто. Когда вы пишете классическую литературу, а не просто кусокъ интертекста, дòлжно придерживаться иныхъ начертанiй. Извѣстное дѣло, если бъ Гоголь въ началѣ работы крѣпко задумался о концовкѣ, ему бы и первой части не одолѣть. Но чѣмъ хороша Книга Судебъ, ее можно писать до безконечности. И, кстати, сжигай не сжигай ее, это все равно ничего не измѣнитъ. Съ другой стороны, форма ея вполнѣ еще не опредѣлилась – если мы сейчасъ съ вами ничего не напутаемъ, то можетъ получиться такъ, что Книга Судебъ знаменуетъ собой новое литературное направленiе, появятся охотники да подражатели писать въ манерѣ Книги Судебъ, ну что объ этомъ сейчасъ!

gogol«Отчего же невѣрное названiе?» – возразите вы. Просто восхитительный оксюморонъ. Вотъ описанiе губернской гостиницы на самыхъ первыхъ страницахъ поэмы. «Какiя бываютъ эти общiя залы — всякiй проѣзжающiй знаетъ очень хорошо: <…> тотъ же закопченный потолокъ; та же копченая люстра со множествомъ висящихъ стеклышекъ, которыя прыгали и звенѣли всякой разъ, когда половой бѣгалъ по истертымъ клеенкамъ, помахивая бойко подносомъ, на которомъ сидѣла такая же бездна чайныхъ чашекъ, какъ птицъ на морскомъ берегу; тѣ же картины во всю стѣну, писанныя масляными красками, — словомъ, все то же, что и вездѣ; только и разницы, что на одной картинѣ изображена была нимфа съ такими огромными грудями, какихъ читатель, вѣрно, никогда не видывалъ». Неужели нарочитая мрачность названiя не контрастируетъ самымъ безподобнымъ образомъ съ жизнерадостнымъ содержимымъ поэмы? Контрастируетъ, искреннiе мои, контрастируетъ.

А.Москаленко, портет ГоголяХотя нисколько не контрастируетъ, если обратиться къ мнѣнiю первороднаго автора, слышавшаго дальнѣйшiя главы поэмы («Боже мой, какъ грустна наша Россiя!»), или сопоставить его съ сюжетомъ безхитростнаго гравюра А. С. Солоницкаго «Послѣднiе дни Гоголя», съ изнурительнымъ постомъ, превратившимся въ голоданiе и съ добровольной смертью въ 42 года, неотличимой по внутреннимъ признакамъ отъ самоубiйства. А вѣдь на этой литографiи Гоголь сжигаетъ продолженiе той самой замѣчательной книги, беззаботное начало которой сейчасъ проскользнуло мимо васъ. На портретѣ писателя работы А. Л. Москаленко Гоголь смотритъ на свои горящiя рукописи, и въ языкахъ пламени сожигаемаго шедевра ему предстоятъ невѣдомые образы. «Скажи мнѣ, кто вы», — произнесъ, замкнувъ большое чувство въ словѣ этомъ. Отъ какого наважденiя убѣгала душа поэта? Какого катарсиса алкала? Къ сожаленiю, птицѣ-тройкѣ, дивно появившейся на послѣднихъ страницахъ поэмы, не суждено было стать птицею-фениксомъ. Въ аллегорiи художника Павла Соколова, иллюстрирующей вторую часть «Мертвыхъ Душъ», писатель предстаетъ кормчимъ въ Дантовомъ обликѣ и въ вѣнкѣ изъ лавровыхъ листьевъ. Онъ и провожатый Харонъ по водамъ рѣки Ахеронъ направляютъ челнъ поэмы съ грузомъ призраковъ въ царство мертвыхъ. Но, въ отличiе отъ Данта, одинокому Гоголю, не имѣвшему при себѣ прислужившагося Виргилiя, не суждено было вернуться оттуда въ царство живыхъ. Обращенiе къ композицiи La Divina Commedia обернулось для писателя подлинной трагедiей.

мертвые душиДискуссiю о названiи поэмы въ 1841 году авторитетно открыла московская ценсура. «Душа бываетъ безсмертной» (Д. П. Голохвастовъ). «Въ силу наконецъ могъ взять въ толкъ умный президентъ, что дѣло идетъ о ревижскихъ душахъ», — замѣчаетъ писатель. Такъ или иначе, съ легкой руки петербургской ценсуры (А. В. Никитенко) на свѣтъ появляется паллiативъ «Похожденiя Чичикова, или Мертвыя Души». Пока читатели упивались первой частью поэмы (вчужѣ имъ безразличны были прѣнiя о названiи), а «ценсоры-азiатцы» недовѣрчиво косились въ сторону подозрительнаго каламбура, ничто не омрачало счастiя взыскательнаго автора. Однако Гоголь съ безпокойствомъ начинаетъ осознавать, что чѣмъ далѣе продвигается его трудъ, тѣмъ стремительнѣе старѣетъ его душа, умаляясь какъ шагреневая кожа.

ЦУРЪ

Въ литературѣ давно извѣстенъ архетипъ нѣкоей древней рукописи или легендарной книги, обладающей скрытыми магическими свойствами, которыми ее наградила сѣдая старина, — книги, влiяющей на людскiя судьбы, — но дѣйствительность куда изобрѣтательнѣе сочинителей авантюрно-романтическихъ фабулъ. Не пыльный фолiантъ или изъѣденный червями манускриптъ, не кусокъ осельской кожи съ таинственными левантскими надписями изъ лавки дряхлаго инквизитора-антиквара — свѣжая, какъ позднѣе будутъ называть, новаторская поэма невѣроятно воспитывала иного Гоголя. Соблазнъ обыграть новаторство поэмы, пѣстующей консерватизмъ ея сочинителя, былъ не слишкомъ великъ, потому какъ Гоголь не архаикъ и не обскурантъ, но его свободомыслiе обратилось въ ту сферу духовной дѣятельности, которой присягнувшiе либералы опасливо чураются.

Начало болѣзни Гоголя можно отнести къ лѣту 1835 года, когда двадцатишестилѣтнiй писатель впервые почувствовалъ приступы необъяснимой тоски, которые онъ позднѣе связалъ съ геморроидами. Приступы предварили собой новую поэму. По-настоящему первый серiозный приступъ непонятнаго недуга случился съ нимъ въ 1840 году. Онъ понуждаетъ себя закончить работу какъ можно спѣшнѣе, но чѣмъ успѣшнѣе продвигается дѣло, тѣмъ неотвратимѣе оно ведетъ къ Концу. Та же самая болѣзнь въ 1845 г. заставила писателя еще разъ по-иному взглянуть на самое себя и свои писанiя. Неужели замыселъ «Мертвыхъ Душъ» хранилъ въ себѣ гибельную тайну? Не лучше ли бросить рукопись вовсе? Въ огонь!

Чѣмъ такъ страдала душа Гоголя? Лѣчившiй его А. Т. Тарасенковъ не находилъ у литератора никакихъ психическихъ или соматическихъ разстройствъ. Писатель не вѣдалъ иного дiагноза, кромѣ своего незабвеннаго — «Мертвыя Души». Можно предположить, что несогласное названiе, помимо всего прочаго, можетъ обернуться дiагнозомъ. Я никого не хочу…2 Такъ ли ужъ много мы знаемъ произведенiй, которыя бы умертвили своихъ авторовъ именно своимъ названiемъ, идеей? Я что-то не припоминаю. Въ этомъ смыслѣ названiе поэмы уникально.

Послѣ недужнаго 1845 года Гоголь поступаетъ совершенно разумно, отложивъ эту пагубную пушкинскую затѣю на второй части, сжегши ея рукопись и приступивъ къ писанiю иного рода, хотя и «не легко было сжечь пятилѣтнiй трудъ, производимый съ такими болѣзненными напряженiями, гдѣ всякая строка доставалась потрясенiемъ».

Чайки, львы, орлы и куропатки не дѣлаютъ себѣ запасовъ, въ то время какъ бѣлки и бурундуки, синицы и сойки, поползни и совы съѣдаютъ не все. Часть корма они скрываютъ въ мохъ и траву, хоронятъ въ дупла деревъ, прячутъ въ трещины коры или подъ кору. Они заготавливаютъ прокормъ впрокъ. И Гоголь собираетъ умственныя матерiалы, свой писательскiй прокормъ впрокъ. Гоголь — матерiалистъ. Онъ интересуется живописью, педагогикой, исторiей, этнографiей и статистикой, углубляется въ изученiе святоотеческой литературы, обращается къ эпистолярному жанру, но, встрѣтивъ афронтъ «Выбраннымъ мѣстамъ» (тогда какъ появись эта книга при иномъ раскладѣ да еще съ привычнымъ пушкинскимъ благословенiемъ, то былъ бы совсѣмъ другой жанръ), Гоголь приходитъ къ тому неутѣшительному выводу, что у него нѣтъ выбора. Феноменъ «чистаго» писателя въ отличiе отъ «нечистаго» въ томъ и состоитъ, что имѣя въ душѣ послѣднiй даръ Изоры, антикваровъ талисманъ, онъ не можетъ писать «Мертвыя Души»; но и не писать ихъ тоже не можетъ. Работа надъ «Выбранными мѣстами» наполнилась мыслями о его главномъ трудѣ. Чѣмъ больше онъ читалъ, чѣмъ глубже пополнялъ онъ свое образованiе, тѣмъ медленнѣе продвигалась его задушевная поэма.

П. В. Анненковъ: «Въ немъ {произведенiи} готовилъ онъ себѣ и гробницу, какъ человѣку. «Мертвыя Души» была та подвижническая келья, въ которой онъ бился и страдалъ до тѣхъ поръ, пока вынесли его бездыханнымъ изъ нея». Казалось бы, ну что ему какая-то неудавшаяся поэма? Пиши удавшуюся. Во всякомъ случаѣ, ѣшь, пей, путешествуй, радуйся жизни! «Гансъ Кюхельгартенъ» не задался? Ну и что? Въ печь его! Безъ фанатизма. Вослѣдъ ему грядутъ иные образы, яркiе и счастливые. Въ жизни всегда есть мѣсто если не образу, то подъ солнцемъ. Почему же подъ конецъ жизни ангелъ-хранитель оставляетъ писателя?

И.Е.Репин,

Несмотря на свою мнительность, по мнѣнiю многихъ, Гоголь до послѣдней минуты жизни сохранилъ ясный умъ. Я не вѣрю въ то, что воспаленное сознанiе писателя заставило воспалиться въ печи дома графа А. П. Толстого его рукописи, какъ это запечатлѣлъ на своемъ полотнѣ И. Е. Рѣпинъ. Подвижникъ дѣлалъ свое дѣло обдуманно и хладнокровно. Хотя дивная лунная ночь, заглядывающая въ окно автору «Вiя», чудо какъ хороша! Вѣроятно, въ лучахъ солнца такой пароксизмъ не можно было бы вообразить, и если бы онъ наконецъ дождался отдаленнаго крика московскаго пѣтуха, то наутро не сокрушался бы такъ: «Какъ лукавый силенъ, вотъ онъ до чего меня довелъ». Но дѣло происходило зимой, и пернатый герольдъ не спѣшилъ огласить округу ободрительнымъ крикомъ.

 

Знакомо ли вамъ то состоянiе, когда вы чувствуете свою безграничную власть надъ вашимъ творенiемъ, вы можете довести его до немыслимаго совершенства? Оно можетъ длиться день-два, недѣлю, годъ, но не безконечно. Произведенiе живетъ, и вы живете вмѣстѣ съ нимъ, вы его чувствуете, осязаете, понимаете. Но потомъ оно твердѣетъ. Хорошо, если это происходитъ, когда бòльшая часть работы продѣлана. Ну, а какъ вы не успѣли и вы видите его несовершенство, но помочь ему уже безсильны? Оно больше не поддается, потому что оторвалось отъ васъ. А еще говорятъ, служенье музъ не терпитъ суеты.

 

Лѣтомъ 1845 года Гоголь сжигаетъ вторую часть «Мертвыхъ Душъ» и рѣшаетъ принять монашество. (См. освѣщенiе «Веймарскаго эпизода» въ интересной работѣ Вл. Воропаева «Духомъ схимникъ сокрушенный…») Собственно монахомъ въ мiру къ этому времени келейникъ «Мертвыхъ Душъ» уже былъ. Истинное монашество не состоялось («Нѣтъ, для васъ такъ же, какъ и для меня, заперты двери желанной обители. Монастырь вашъ — Россiя!», — писалъ онъ графу А. П. Толстому), но причины, по которымъ онъ стремился въ монастырь, не исчезли: внутреннихъ бѣсовъ, сирѣчь «Мертвыхъ Душъ», по-прежнему необходимо было изгонять, а исторiя съ «Выбранными мѣстами» отозвалась какимъ-то дiавольскимъ эхомъ — вотъ что творятъ beati posidentes. Самъ по себѣ скандалъ въ наше время сталъ привычнымъ способомъ привлечь вниманiе къ себѣ и воспринимается нѣсколько иначе. Но въ то время литература была еще пуста и безвидна, потому и вся исторiя съ напечатанiемъ «Переписки…» и почти единодушнымъ осужденiемъ ея выглядитъ наивной и простодушной какъ съ той, такъ и съ другой стороны. Обида русскаго общества на Гоголя въ 1847 году была обидой раздосадованнаго ребенка, у котораго украли праздникъ, ребенка, обманутаго въ лучшихъ своихъ надеждахъ и получившаго намѣсто давно обѣщанной конфекты тоскливыя назиданiя. Эта досада нагляднѣе всего показываетъ, какой вакуумъ существовалъ въ обезгоголенной литературѣ, вакуумъ, неизбѣжно заполненный «натуральной школой» — дурной пародiей гоголевскаго письма.

Между двумя сожженiями поэмы судьба Гоголя насылаетъ поэту еще и литературно-журнальное автодафе.

Но мысль Гоголя находитъ свои преимущества даже подъ судомъ нечестивыхъ: это преимущества самоочищенiя отъ внутренней скверны. Самоумаленiе ему так же необходимо («аще не будете малы, яко дѣти, не внидете въ Царствiе небесное», — вспоминаетъ онъ передъ кончиной), какъ и литературное признанiе, а впослѣдствiи оно подчинитъ себѣ все. Въ оправданiе «Выбраннымъ мѣстамъ…» Гоголь наспѣхъ придумываетъ raison d’être этой книги, дескать, она создана для того, чтобы растормошить лениваго россiйскаго читателя. Онъ пишетъ, что ему необходимо было «добиться самому многихъ тѣхъ свѣдѣнiй, которыя <…> необходимы для труда моего, чтобы заставить многихъ людей умныхъ заговорить о предметахъ болѣе важныхъ…»

Гоголь-провокаторъ? Почему бы и нѣтъ? Всѣмъ извѣстно, что Гоголь смолоду былъ изрядный мистификаторъ. Кто могъ поручиться въ томъ, что уничтоженiе рукописи и приготувленiе ко смерти — подвигъ христiанскаго самоотверженiя, а не очередной розыгрышъ? Но нѣтъ! съ годами мистификацiи уступили мѣсто мистицизму; это почти одно и то же, только всурьезъ.

Хотя огорченiе марки «Выбранныя мѣста» въ жизни сочинителя уже было. Помните: «Неузнанный взошелъ я на каѳедру и неузнанный схожу съ нее». Масштабы фiаско не тѣ, но причины и тамъ, и тутъ — неуспѣхъ учительства. Въ одномъ случаѣ, неудача академическаго преподаванiя: въ 1834 году неутомимый малороссъ увлекся исторiей Среднихъ вѣковъ, когда въ каждомъ домѣ жилъ домовой, въ каждой церкви былъ Богъ, и люди были молоды, а теперь… Скучно на этомъ свѣтѣ, господа, охъ какъ скучно! И педагогическая рутина быстро прискучила молодому адъюнктъ-профессору Санктъ-Петербургскаго университета. Винить университетское окруженiе писателя-профессора въ первомъ случаѣ не приходилось. Правильнѣе отмѣтить въ лекцiяхъ неопытнаго преподавателя исторiи недостатокъ дидактизма, а не избытокъ. Десятилѣтiемъ спустя его учительность уже избыточествовала. Тѣмъ, кто отказывался слушать Высшею Властью облеченное гоголевское слово, а такихъ нашлось немало, тому взволнованный писатель сулилъ горе. И все же пророкъ пришелъ и ушелъ неузнаннымъ. Литературный трiумфъ не оберегалъ отъ пораженiй на поприщѣ общественнаго служенiя Россiи. Однако метастазы учительности начали проникать въ поэму.

Тайна Гоголя, тайна не менѣе мрачная, чѣмъ тайна его сверстника Каспара Гаузера, состоитъ въ томъ, что въ 1852 году онъ уничтожилъ свое дѣтище, а потомъ и себя самого. Была бы возможность, Николай Васильевичъ истребилъ бы и первую часть: скупилъ же онъ для огня тиражъ «Ганса Кюхельгартена», какъ позже мечталъ о томъ, чтобы моль поѣла его «Ревизора» съ «Арабесками» и «Вечерами». Предположительно, сожги онъ первую часть, можно все начать сызнова, можно жить сначала. А что бы это ему дало? Оставимъ пока въ сторонѣ этотъ вопросъ. Но что онъ имѣлъ ввиду, когда писалъ въ преддверiи смерти: «Какъ поступить, чтобы признательно, благодарно и вѣчно помнить въ сердцѣ моемъ полученный урокъ? И страшная Исторiя Всѣхъ событiй Евангелiя». Какъ ни странно, фраза о тяжеломъ урокѣ текстуально близка къ тому, что произноситъ откупщику А. В. Муразову въ одной изъ заключительныхъ черновыхъ главъ второй части поэмы раскаивающiйся послѣ очередной подлости Чичиковъ: «Отступился бы, можетъ быть, если бы не такой страшный урокъ <…> Но урокъ тяжелъ; тяжелъ урокъ, Аѳанасiй Васильевичъ!».

Ниже Гоголь набросалъ абрисъ человѣка съ длиннымъ любопытнымъ носомъ, пытливо выглядывающаго изъ-за страницы книги. Книга велика, а человѣкъ, несмотря на отличный носъ, слишкомъ малъ для такой книги. Натурально, ей впору накрыть маленькаго человѣка цѣликомъ. Разорвавъ пуповину, нѣкогда связывавшую его съ «Мертвыми Душами», свои послѣднiя мысли Гоголь посвящаетъ новозавѣтной исторiи, поэтому не основательно думать, будто сiя великая книга и есть «Мертвыя Души», какъ полагаетъ И. П. Золотусскiй. Это можетъ быть и самъ Новый Завѣтъ, и вообще любая Книга, не имѣющая фатальнаго контекста.

Да, но каковъ же этотъ урокъ, заслуживающiй столь суроваго искупленiя? Смыслъ полученнаго урока могъ быть въ томъ, чтобы попытаться извлечь изъ него пользу на будущее, но если дальше создатель «Мертвыхъ Душъ» жить не собирался, то смыслъ этого урока въ парадигмѣ близорукаго прагматизма выглядитъ таинственнымъ. Моль, поѣдающая лучшiя его страницы, — это по-гоголевски сильно. Но писатель-перфекцiонистъ мечталъ о другой, созидательной силѣ своего слова. Въ концѣ концовъ, не полагаясь на моль, онъ довѣрилъ самое драгоцѣнное огню.

Библiоклазмъ имѣетъ продолжительную и красивую исторiю въ христiанствѣ, буддизмѣ, нацизмѣ и въ современномъ обществѣ. Ни утопленiе, ни погребенiе, ни вторичная переработка вопреки своей большей практичности не получили такъ всеобщаго признанiя, какъ сожженiе. Сожженiе эстетично. Сожженiе торжественно. Сожженiе удачно сочетаетъ въ себѣ элементъ фанатизма и величаваго театральнаго дѣйства. Очистительное пламя будоражитъ увядающую мысль. Подобно создателю рождающейся Венеры писатель сжегъ свое творенiе на «кострѣ тщеславiя». Въ «Книгѣ Трюизмовъ» сказано: «Рукописи не горятъ, горитъ бумага, а слова поднимаются къ Богу». Или не поднимаются. Смотря какъ приняться за дѣло. «Между тѣмъ огонь погасалъ, послѣ того какъ обгорѣли углы у тетрадей. Онъ {Гоголь} замѣтилъ это, вынулъ связку изъ печки, развязалъ тесемку и уложилъ листы такъ, чтобъ легче было приняться огню, зажегъ опять и селъ на стулѣ передъ огнемъ, ожидая, пока все сгоритъ и истлѣетъ». Какъ видно, ко всему, что касаемо рукописи, къ самомалѣйшей особенности ея Гоголь относится съ великимъ тщанiемъ. Для него нѣтъ мелочей даже въ ея сжиганiи.

Ѳ. М. Достоевскiй: «Гоголь умираетъ передъ нами, уморивъ себя самъ, въ безсилiи создать и въ точности опредѣлить себѣ идеалъ, надъ которымъ онъ могъ бы не смѣяться». Фраза скорѣе блестящая, чѣмъ вѣрная.

Какiе мотивы руководили Гоголемъ въ послѣднiя три недѣли его жизни, исключая религiозный подъемъ, хотя какъ его исключить? Какова психологiя отказа отъ творчества, психологiя его преодолѣнiя? Логически здѣсь много неувязокъ. Подавленный внезапной смертью Е. М. Хомяковой, онъ въ сердцахъ восклицаетъ: «Все для меня кончено!» Однако черезъ пять дней боль утраты утишилась, и нѣсколько успокоенный писатель вновь принимается за корректуры. Его мысли вновь обращены къ его завѣтному труду. Да и то сказать, сколько ихъ еще живыхъ? Графъ и графиня Толстые, отецъ Матѳѣй, съ которыми онъ обсуждаетъ судьбу книги въ началѣ февраля. Да мало ли кто! Не умри Хомякова, никто бы не предположилъ, что жизнь ея такъ дорога Николаю Васильевичу! Пушкинъ, Iосифъ Вiельгорскiй, Н. М. Языковъ, Н. Н. Шереметева — люди не менѣе драгоцѣнные Гоголю, ихъ смерть не заставила такъ поэтически убиваться писателя.

Приступы меланхолiи съ нимъ проистекали и раньше, онъ ихъ пережидалъ. Сжегши вторую часть во второй разъ, Гоголь по примѣру предыдущихъ демаршей могъ бы уѣхать въ лучезарную Европу, пожить присельникомъ въ Римѣ или въ Германiи, набраться силъ для слѣдующей редакцiи. «Въ дорогу! въ дорогу! прочь набѣжавшая на чело морщина и строгiй сумракъ лица!» Всемогущее слово впередъ! Иберiйской берегъ, Кавказъ, Аѳонъ, да хоть бы и родная Полтавщина и любящая мать! Какъ хорошо давать совѣты другимъ (правда?), не имѣя въ запасѣ къ сожженiю чего-нибудь въ родѣ МД. Кромѣ него оканчивать такую работу было некому, а значенiе ея, по словамъ А. О. Смирновой, видѣлось Гоголемъ ни больше ни меньше какъ судьбоноснымъ для Россiи, для русскаго общества, для развитiя русскаго человѣка. Это не та книга, которая нужна скорѣе вамъ самимъ, нежели кому бы то ни было, и мы знаемъ, какъ Гоголь крѣпко любилъ и берегъ эту огромную и несчастную землю.

Съ другой стороны, цинично разсуждая, если онъ и самъ себя приговорилъ, къ чему жечь рукопись? Развѣ своя еще живая плоть — не достаточное воздаянiе за литературный, быть можетъ, даже мнимый грѣхъ? Мнѣ могутъ возразить на это, что «все никуда не годилось и что все надо было передѣлывать», что законченная Гоголемъ вторая часть въ дѣйствительности могла быть неавантажной, а не только въ сознанiи мнительнаго автора. Гоголь сжигалъ не все, а лишь самое, съ его точки зрѣнiя, безнадежное. Черновики промежуточные, самые раннiе, онъ не тронулъ. Если первое утвержденiе Гоголь обосновалъ сжиганiемъ, то о мѣрѣ передѣлокъ въ послѣднiе три месяца работы судить трудно. Помѣшала болѣзнь? Но болѣзнь парадоксальнымъ образомъ оставила силы для аскезы. Трагическимъ финаломъ правитъ иная логика: литераторъ рѣшаетъ сжечь и рукопись, и себя — сжечь постомъ.

Здѣсь, повидимому, прiоритеты въ сознанiи Гоголя смѣстились настолько, что самая идея «Мертвыхъ Душъ» показалась ему никчемной, мертвой, поправлять и улучшать въ которой что-либо было невмѣстно. Вотъ, казалось бы, отправная точка для vita nuova! Зацѣпка для возрожденiя. Поводъ для вдохновенiя. Шансъ сойти съ мертвой точки. Идея послѣднихъ семнадцати лѣтъ писательской жизни — идея-фиксъ. А въ ушахъ къ тому жъ звучалъ голосъ Матѳѣя Константиновскаго: «Отрекись отъ Пушкина, онъ былъ грѣшникъ и язычникъ». Отнынѣ Гоголь-монахъ покидаетъ монастырь-Россiю, чтобы завершить свое иноческое служенiе въ прилюдномъ уединенiи дома графа А. П. Толстого. Отнынѣ онъ болѣе не матерiалистъ. Отнынѣ писатель не смотритъ, подобный двуликому Янусу, и на поэму, и на Писанiе: «Будьте живыя, а не мертвыя души! Единая дверь въ Небесное Царствiе — Iисусъ Христосъ. Всякъ, прелазяй инуду тать есть и разбойникъ!» Такимъ образомъ, стезю сочинителя «Мертвыхъ Душъ» можно уподобить едва ли не окольнымъ путямъ разбойника и татя? Минутная категоричность, по Ивану Аксакову. Съ долговременными послѣдствiями, добавимъ мы. А аскетичный исходъ изъ жизни, это не вхожденiе инуду? не духовная прелесть? не исихазмъ хлыстовскаго толка? — спросимъ мы на всякiй случай.

Случилось ли 12 февраля 1852 года схожденiе съ мертвой точки «Мертвыхъ Душъ», которыя къ этому времени давно превратились изъ литературнаго событiя въ личный подвигъ? Нѣтъ, спасительнаго избавленiя не получилось. Душа автора не пробудилась къ новому творенiю. Земная жизнь Гоголя таинственнымъ образомъ сплелась съ существованiемъ рукописи «Мертвыхъ Душъ» (какъ портретъ Дорiана Грея съ своимъ прототипомъ), а vita nuova оказалась загробной.

Въ какомъ-то смыслѣ, возможно, заложникъ «Мертвыхъ Душъ» почувствовалъ облегченiе отъ этого многолѣтняго плѣна. Поэма отымала отъ него послѣднiе живые соки. Но не надолго. Мысль о загубленномъ произведенiи не покидала сочинителя и отравляла ему жизнь въ оставшiеся дни. Струя сомнѣнiй прибиваетъ его то къ одному, то къ другому берегу. Не будучи увѣрену въ необходимости спасенiя рукописи, онъ не обрѣтаетъ позднѣе увѣренности въ необходимости ея уничтоженiя. Если вспомнимъ, еще за двѣнадцать лѣтъ до смерти, еще до опубликованiя первой части онъ сомнѣвается въ самой возможности довести до конца свой трудъ, а всего за мѣсяцъ до смерти и спустя два мѣсяца послѣ своего вердикта «все никуда не годится и что все надо передѣлать» онъ считалъ вторую часть практически завершенной. Съ не меньшимъ интересомъ слѣдитъ за всѣмъ происходящимъ врагъ рода человѣческаго. Противустоянiе Гоголя-писателя и Гоголя-христiанина еще не завершено3.

 

Хотѣлъ было тутъ вставить про то, что жалко и обидно за Гоголя какъ за больного ребенка, да нашелъ у Набокова про то же, и раздумалось. Гоголь, несмотря на свой тщедушный составъ, характеромъ былъ тверже иныхъ здоровыхъ писателей. Вообще пониманiе Набоковымъ Гоголя оставляетъ желать. Гоголь издавна сталъ той призмой, чрезъ которую зримѣе высвѣчиваются особенности пишущаго о немъ. Вотъ, къ примѣру сказать, розановскiй Гоголь, вотъ iудейски-мудрый Гоголь Вайскопфа, вотъ укорененный Гоголь Воропаева, вотъ еще какой. Едва ли не закономѣрнымъ будетъ то, что мѣняясь съ годами, вмѣстѣ съ тѣмъ мы будемъ мѣнять и нашего партикулярнаго Гоголя. Въ этомъ смыслѣ Гоголь болѣе вѣсòмъ для литературы въ качествѣ лакмусовой бумаги, нежели въ качествѣ церемонiймейстера, открывающаго торжественный выходъ «натуральной школы» изъ своей «Шинели». Гоголизированность литературнаго взгляда Набокова куда интереснѣй его розысканiй о желудкахъ, носахъ и прочихъ органахъ у Гоголя. А какимъ онъ въ дѣйствительности былъ, гоголевскiй Гоголь, до того какъ стать мемомъ, раствориться въ псевдо- и недо-Гоголяхъ мистическихъ триллеровъ?

 

Что могъ представлять собой литературный шедевръ въ видѣ второй (а можетъ быть, и третьей части?) «Мертвыхъ Душъ», доведи Гоголь его до того состоянiя, въ какомъ онъ хотѣлъ его видѣть? Или онъ все-таки довелъ его, но дерзанiе обернулось терзанiемъ? Эти вопросы, повидимому, навсегда останутся безъ отвѣта. Зная отвѣтъ, можно бы понять, почему намѣсто созидательнаго труда въ величавомъ и драматичномъ финалѣ мы видимъ, какъ онъ говоритъ А. С. Хомякову: «Надобно же умирать, а я уже готовъ, и умру…» Кому надобно? Чей голосъ такъ нетерпѣливо истребовалъ его въ станъ погибающихъ, какъ истребовалъ въ оны времена голосъ Пульхерiи Ивановны ея любезнаго Аѳанасiя Ивановича (тема К. В. Мочульскаго)? Развѣ что договоръ, скрѣпленный Гоголемъ 13 сентября 1829 года въ Любекѣ, истекалъ, и дiаволъ, покамѣстъ подстерегавшiй коварно своего часа, спѣшилъ забрать свой залогъ вспять?

Христiанское смиренномудрiе тоже оказалось дѣломъ непростымъ, поскольку гоголевскiя метанiя представлялись предстоятелямъ Церкви «дѣломъ душевнаго, а не духовнаго характера» (архимандритъ Игнатiй) — онъ блага жаждалъ съ лишкомъ или мало. Духовная ценсура высказалась еще прямѣе: «Понятiя о Церкви Русской и духовенствѣ конфузны» (протоiерей Тимоѳей Никольскiй). Со своихъ позицiй отказывалъ позднѣе Гоголю въ правѣ называться христiанскимъ писателемъ и В. В. Розановъ: «Гоголя нельзя инкрустировать въ Евангелiя; нельзя, значитъ, и вводить въ христiанство; его просто надо выкинуть. Но не съ земныхъ точекъ зрѣнiя, а именно съ монашеской, какъ сладостнаго умиранiя во Христѣ», ибо «во Христѣ прогоркъ мiръ, и именно отъ его сладости». Къ Розанову мы тоже еще съ вами непремѣнно вернемся.

Любопытно, что почти до самой смерти Гоголь нудилъ себя дописать «Мертвыя Души», всѣ послѣднiе годы торопился успѣть довести начатое до конца, несмотря на кажущуюся бездѣятельность. Н. В. постоянно былъ занятъ мыслями о поэмѣ, опасался не закончить ее и… не успѣлъ, хотя позади у него было долгихъ десять лѣтъ работы, а впереди, когда бъ не поэма, Богъ вѣсть, до успенiя, быть можетъ, предстояло еще лѣтъ сорокъ мiрнаго труда. У Бога дней много… Но не для Гоголя. Рукой его водитъ не вдохновенiе, а принятое на себя обязательство. По мѣрѣ того, как ширился замыселъ второй части, ткань поэмы расползалась, текстъ становится рыхлымъ; сознанiю автора все труднѣе давалось удерживать его какъ единое цѣлое, пока шла работа по отдѣлкѣ однѣхъ компонентъ, другiя компоненты тѣмъ временемъ просѣдали.

Писатель какъ-будто забылъ о своемъ пособiи писанiя, дискурсивно переданномъ Н. В. Бергу: «Сначала нужно набросать все какъ придется <…> и забыть объ этой тетради. Потомъ черезъ мѣсяцъ, черезъ два, иногда болѣе <…> достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не такъ, много лишняго, а кое-чего и недостаетъ. Сдѣлайте поправки и замѣтки на поляхъ — и снова забросьте тетрадь. <…> Путешествуйте, развлекайтесь, не дѣлайте ничего или хоть пишите другое. Придетъ часъ — вспомнится заброшенная тетрадь: возьмите, перечитайте, поправьте тѣмъ же способомъ <…> Такъ надо дѣлать, по-моему, восемь разъ. <…> Дальнѣйшiя поправки и пересматриванье, пожалуй, испортятъ дѣло; что называется у живописцевъ: зарисуешься». И хотя Гоголь и путешествуетъ, и отдыхаетъ, и пишетъ «Размышленiе о Божественной литургiи», писать произведенiя повѣствовательныя, литературу художественную, классическую литературу ему невмочь. Зарисовался? Неудача прямой проповѣди «Выбранныхъ мѣстъ» вернула его вновь къ прежней дѣятельности, но это была все та же самая злополучная поэма: «Не позабывайте, что у меня есть постоянный трудъ: эти самыя «Мертвыя Души»». Какъ если бы у него не было другой работы, кромѣ нескончаемой саги о «скотинѣ Чичиковѣ», другихъ неоконченныхъ набросковъ. Вновь и вновь онъ вынужденъ возвращаться на это заколдованное мѣсто подъ названiемъ magnum opus.

Неспецифическое затрудненiе автора — невозможность слѣдовать вездѣ и всюду своимъ собственнымъ рецептамъ творчества. Намъ сейчасъ сложно объяснить неудачу писателя, но ноуменально удачу объяснить гораздо труднѣе.

Въ чемъ можетъ состоять ошибка создателя образа Ѳомы Опискина? Идеалъ, надъ которымъ могъ бы не смѣяться Гоголь, былъ — это великiй Архiерей, прошедшiй небеса, I. Христосъ. Увѣровавъ въ личное спасенiе, писатель пытался увѣрить въ немъ и всѣхъ остальныхъ. Съ «Мертвыми Душами» въ душѣ эта дѣятельность была обречена на неуспѣхъ, поскольку онѣ — явленiе культуры, а Евангелiе не культурно, Евангелiе — книга не земная въ соотвѣтствiи съ тѣмъ взглядомъ на Православiе, которое раздѣлялъ отецъ Матѳѣй, а позднѣе разъяснилъ К. Н. Леонтьевъ. Вторя послѣднему, В. В. Розановъ считалъ, что смѣхъ Гоголя былъ преступенъ въ немъ какъ въ христiанинѣ, кощунственъ по отношенiю ко Христу, который никогда не смѣялся. Такъ смѣхъ или грусть въ первоосновѣ поэмы? Кто правъ? Розановъ или Пушкинъ? Удивительно, что религiозно-консервативный публицистъ въ первую очередь обратилъ вниманiе на смѣховое начало у Гоголя, тогда какъ поэтъ «дiонисiйскаго чувства» увидѣлъ въ поэмѣ поводъ для печали. Гоголь всѣхъ сбилъ съ толку, хотя самъ, какъ мы помнимъ, мыслилъ дiалектичной формулой «смѣхъ сквозь слезы», но тѣ читатели, чьимъ мнѣнiемъ Гоголь болѣе всего дорожилъ, гнушались смѣха — не важно, съ чѣмъ онъ былъ сопряженъ.

Сознанiе Гоголя издавна было устроено такимъ манеромъ, что весь ресурсъ для своихъ персонажей онъ находилъ внутри себя, чего онъ никогда и не скрывалъ. Закрывая выходъ этимъ своимъ персонажамъ, онъ нарушалъ тѣмъ самымъ свой душевный метаболизмъ; возстановить его въ монастырѣ нашъ, по слову Ивана Аксакова, монахъ-художникъ какъ разъ и намѣревался. Но сомнѣнiя въ томъ, дѣйствительно ли художественные образы являются синонимомъ грѣховныхъ побужденiй, удержали его отъ окончательнаго рѣшенiя. А какъ вѣрно замѣтилъ В. В. Набоковъ, если писатель начинаетъ рефлексировать на тему «Что же такое искусство?», онъ неизбѣжно перестаетъ быть художникомъ. Въ данномъ случаѣ причиной рефлексiи являлась евангельская притча о талантахъ: «Ибо всякому имѣющему дастся и прiумножится, а у неимѣющаго отнимется и то, что имѣетъ. А негоднаго раба выбросьте во тьму внѣшнюю; тамъ будетъ плачъ и скрежетъ зубовъ» (Мѳ. 25: 14-30). Полученные таланты надо прiумножать, но кѣмъ внушенъ ему нескромный талантъ живописать всѣхъ этихъ инфернальныхъ фантомовъ, чиновниковъ, помѣщиковъ? И что могло бы выйти изъ того, прiумножь онъ этотъ свой талантъ?

Слѣдующiй моментъ, не вызывающiй сомнѣнiя, состоитъ въ томъ, что понявъ природу своего таланта, квинтъ-эссенцiю своего генiя, Гоголь сознательно не захотѣлъ использовать его ex professo. Продолжать безконечную вереницу помѣщиковъ-уродовъ ему было уже неинтересно. Учитывая его безкомпромиссность, можно предположить, что онъ началъ попросту сдерживать свою энергiю отрицательнаго генiя, и она стала переполнять его, не нашедъ сублимированнаго рѣшенiя. Полутора столѣтiемъ спустя въ бытность свою рядовымъ сѣтевымъ литераторомъ Николаемъ Гоголевымъ онъ бы отлично зналъ, что на принципѣ сублимированнаго творчества работаютъ цѣлыя литературныя школы. Но, будучи человѣкомъ глубоко вѣрующимъ, онъ считаетъ для себя невозможнымъ поддаться сему подозрительному соблазну впасть въ литературную прелесть; соблазну, внушенному, быть можетъ, Княземъ мiрскимъ. Творчество Гоголя вовсе не ослабло въ немъ подъ конецъ его жизни, но это было то, прежнее творчество, которое онъ переросъ и которое никакъ не хотѣло претвориться вмѣстѣ съ нимъ въ нужномъ ему направленiи4.

И еще. Если г-нъ Гоголь стремился облагородить, исправить, улучшить русское общество, то и общество, въ свою очередь, также стремилось «улучшить» и «исправить» своего Гоголя. Писатель не могъ не помнить, какъ оно анаѳемствовало его «Выбранныя мѣста изъ переписки съ друзьями». Въ то время онъ объяснялъ этотъ конфузъ преждевременностью изданiя: «Мнѣ слѣдовало нѣсколько времени еще поработать въ тишинѣ, еще жечь то, что слѣдуетъ жечь». Русское общество не поспѣвало за Гоголемъ. Но точно такъ же оно могло не успѣть понять готовую вторую часть поэмы, будь она какъ угодно совершенной. Что было дѣлать поэту? Уповать на третью ея часть? Снова читать о себѣ въ журналахъ превратныя сужденiя досужихъ критиковъ? Ждать, когда общество созрѣетъ, дорастетъ до правильнаго уразумѣнiя Гоголя? Тогда въ чемъ смыслъ благовѣствованiя поэмы, творенiя, которое по замыслу автора должно быть понятно каждому? Такъ или иначе, русское образованное общество несетъ свою долю вины въ томъ, что Гоголь не довѣрилъ ему вторую часть своей поэмы, предпочитая ее истребить.

Въ сущности къ этому времени Гоголь уже не хотѣлъ быть Гоголемъ, онъ тяготился своимъ талантомъ и буквально не находилъ себѣ мѣста. Спокойной части въ немъ не было отъ головы до ногъ. Попытка умѣстить ускользнувшаго джина творчества обратно въ бутылку окончилась неудачей. Творчество — такая, казалось бы, знакомая и понятная матерiя, съ которою ранѣе онъ обходился, какъ испытанный псарь съ легавою собакой, теперь ни крестомъ, ни постомъ не смирялось. Вернуться въ страну здравiя не выходило. Его привычная гибкость, полиморфизмъ на этотъ разъ не пришли къ нему на выручку. Любопытно, что и Церкви Гоголь-пророкъ тоже не нуженъ. Гоголь-величина не вмѣщается въ Церковь, а онъ ощущалъ себя именно величиной. Церковь можетъ принять въ себя Гоголя-малость, а еще лучше не-Гоголя, а все то, что не вмѣстимо въ Церковь, — все остается людямъ. И «Мертвыя Души» ужъ точно ей не нужны. Но кто все это могъ разсудить тогда, когда выбиралось названiе? Тогда, когда онъ и самъ, подобно Ноздреву за билiардомъ, чувствовалъ себя какъ младой полубогъ, когда жажда писать была безотчетной? И особенно жестоко ему было осознавать, что вмѣстѣ съ тѣломъ мертвѣетъ и его собственная душа и послѣ него не остается ровнымъ счетомъ ничего, что могло бы быть хоть какимъ-то утѣшенiемъ ему въ его послѣднiя минуты.

Гоголь условился съ Церковью стать не-Гоголемъ. Но отецъ Матѳѣй еще не вся Церковь. Изъ современныхъ писателю духовныхъ лицъ не противился «Выбраннымъ мѣстамъ» и «Мертвымъ Душамъ» лишь архимандритъ Ѳеодоръ (Бухаревъ), но сужденiя Александра Матвѣевича — сужденiя рядового читателя, а не церковнаго авторитета, — не могли имѣть цѣнности для авторитета литературнаго.

Раннiя творенiя уже давно перестали быть цѣнимы Гоголемъ, а совершенство послѣднихъ работъ какимъ-то непостижимымъ образомъ, какъ ему казалось, ускользало. Либо противурѣчило всему тому мiроощущенiю, съ которымъ свыкся просто, мудро жить. Вообще совершенство произведенiя — субстанцiя неосязаемая. Если брать въ разсчетъ мастерство письма сохранившихся черновиковъ второй части поэмы, то до него достаточно далеко какому-либо литератору средней руки – скажемъ, Якову Буткову. Шлифовать написанное, отдѣлывая каждую фразу, можно до безконечности. Но любой писатель, будь то Бутковъ ли, Голядкинъ, или генiй-Гоголь, онъ пишетъ не для собственнаго наслажденiя. Если забыть о матерiальной сторонѣ вопроса, писатель разрываемъ стремленiемъ возвести свое творенiе въ перлъ созданiя и обнаружить его urbi et orbi. Скилла и Харибда, если угодно.

Работа надъ «Мертвыми Душами» распадается на три промежутка. Первый, съ 1835 по 1842 годъ, можно условно назвать вдохновеннымъ. Испытывая нѣкоторыя сомнѣнiя въ отношенiи отдѣльныхъ компонентъ «адовой части», въ цѣломъ авторъ находился въ гармонiи съ самимъ собою въ работѣ надъ общимъ замысломъ поэмы. Работа надъ «чистилищной частью» погрузила писателя въ длительныя сомнѣнiя. Конечно, сама рецепцiя, какъ потомъ скажутъ, идеи чистилища немыслима въ Православiи, но идея духовнаго преображенiя, освобожденiя отъ грѣховности входила въ замыселъ второй части поэмы. Своего рода «чистилищемъ» для писателя стала работа надъ продолженiемъ его книги. Если раньше онъ не стремился посвящать своихъ читателей и слушателей въ процессъ написанiя произведенiя, то съ 1842 года по 1847 годъ работа надъ поэмой и все, что съ этимъ было связано, происходитъ максимально публично, насколько это было возможнымъ для замкнутаго Гоголя. Назовемъ этотъ промежутокъ публичной энтропiей. Казалось бы, учительный, подчасъ высокомѣрный тонъ его писемъ къ друзьямъ долженъ былъ говорить о его писательской увѣренности въ собственныхъ силахъ, но на дѣлѣ все обстояло наоборотъ.

Терзаемый предположенiемъ несовершенства второй части, Гоголь долго не рѣшается публиковать ее, хотя можно было бы опубликовать первую редакцiю второй части, а затѣмъ переработать ее и выпустить вторую. Такъ писатель уже поступалъ въ 1842 году съ повѣстями «Тарасъ Бульба» и «Портретъ». Не опубликовавъ перваго варiанта, не написалъ бы и второго. Противорѣчивые отзывы немногочисленныхъ слушателей и читателей второй части понятны: имъ не было извѣстно, какой она должна быть5. И первая часть отнюдь не всѣми читателями была оцѣнена по достоинству.

Послѣ «Переписки», съ 1847 по 1852 годъ, авторъ работаетъ болѣе замкнуто — этапъ келейной энтропiи. Сомнѣнiя не миновали, но Гоголь пишетъ въ болѣе привычной для себя обстановкѣ. Этотъ промежутокъ парадоксально оказался болѣе продуктивнымъ на публичныя чтенiя, чѣмъ предыдущiй: всего слушателями Гоголя стали около двадцати человѣкъ, тогда какъ рукопись, уничтоженную въ 1845 году, Гоголь не читалъ никому. Можно вспомнить слова Н. А. Бердяева о томъ, что «Гоголь скрывалъ себя и унесъ съ собой въ могилу какую-то неразгаданную тайну. Поистинѣ, есть въ немъ что-то жуткое». Упрекъ сочинителю «Авторской исповѣди», «Выбранныхъ мѣстъ изъ переписки съ друзьями» и «Предисловiя къ читателю» ко второму изданiю «Мертвыхъ Душъ» съ приглашенiемъ читателей его книги къ сотворчеству, удивительный. Не такъ страшенъ Гоголь, какъ его защитники отъ Розанова. Далеко не каждый «открытый» писатель способенъ на такую степень довѣрительности со своимъ читателемъ, сколь «скрытый» Гоголь.

Возможно, само свойство литературнаго матерiала второй части было таково, что препятствовало категоричнымъ сужденiямъ о ней, подавало поводъ для неувѣренности и сомнѣнiй, посколько въ книгѣ уже не было той интриги въ личности главнаго героя, его холенымъ лицомъ мы взглядъ уже питали. Павелъ Ивановичъ предсказуемо плутуетъ и мошенничаетъ въ средѣ помѣщиковъ, созданныхъ, за рѣдкимъ исключенiемъ, какъ будто по одному лекалу. Предметомъ изображенiя второй части стали существа не то добрыя, не то дурныя, надѣленныя многими достоинствами и многими недостатками, набросанными «въ какомъ-то картинномъ безпорядкѣ». Черновикъ второй части въ ранней редакцiи производитъ впечатлѣнiе очень неровно написаннаго, черновикъ поздней редакцiи въ цѣломъ отдѣланъ лучше, и это позволяетъ думать, что въ окончательномъ видѣ неровности и шероховатости черновика были устранены. Пробная печатная версiя помогла бы автору обрѣсти необходимое равновѣсiе, разставить всѣ сомнительные нюансы второй части по мѣстамъ, но, повторюсь, исторiя съ «Перепиской съ друзьями» сдѣлала его бòльшимъ максималистомъ, нежели тѣмъ, кѣмъ онъ былъ доселѣ.

Максимализмъ перфекцiониста парадоксально сочетался въ послѣднiе его годы съ фатализмомъ человѣка, всецѣло довѣрившаго свою судьбу Богу, неопредѣленность достигнутаго результата усугублялась своеобразнымъ пониманiемъ христiанской этики: «А это одинъ только Богъ вѣдаетъ, кто изъ насъ на какомъ именно мѣстѣ стоитъ. Лучше всѣмъ намъ имѣть больше смиренiя и меньше увѣренности въ непреложной истинѣ и вѣрности своего взгляда». И если въ идеологическихъ спорахъ такое уклоненiе отъ отвѣта на острые вопросы помогало, то въ творчествѣ невозможно было такъ непринужденно перекладывать на Господа всю отвѣтственность квалификацiи литературнаго матерiала. Но Гоголь какъ будто и не перекладываетъ: «Мнѣ нѣтъ дѣла до того, кончу ли я свою картину, или смерть меня застигнетъ на самомъ трудѣ, я долженъ до послѣдней минуты своей работать, не сдѣлавши никакого упущенья съ своей собственной стороны. Если бы моя картина погибла или сгорѣла предъ моими глазами, я долженъ быть такъ же покоенъ, какъ если бы она существовала, потому что я не зѣвалъ, я трудился. Хозяинъ, заказавшiй это, видѣлъ. Онъ допустилъ, что она сгорѣла. Это Его воля. Онъ лучше меня знаетъ, что и для чего нужно». Онъ не перекладываетъ отвѣтственность, потому что твердо убѣжденъ въ томъ, что «Мертвыя Души» заказаны ему самимъ Хозяиномъ. Но стоитъ этому убѣжденiю пошатнуться, какъ въ Гоголѣ вновь релятивизмъ агностика одерживаетъ верхъ: «Какъ можетъ кто-либо (кромѣ говорящаго развѣ Святымъ Духомъ) отличитъ, что ложь, а что истина?»

Конечно, писателю и хотѣлось бы поскорѣе закончить рукопись, и одновременно было весьма жаль разставаться съ любимымъ дѣтищемъ, которому онъ посвятилъ столько лѣтъ. Вы думаете, такъ легко подготовить къ печати уже написанную книгу? Но это наслажденiе и мука маньяка! Сегодня вы поправили одно неудачное слово, завтра еще два. А послѣзавтра самъ собою вдругъ выплеснулся цѣлый лирическiй пассажъ. Вотъ вамъ и готовая рукопись! Гдѣ же она готова? Надо еще обождать, пока идея книги окончательно не выяснится. И спѣшить некуда! А всего лишь третьяго дни все написанное показалось возмутительная белиберда, одно тщеславiе и гордыня, заслуживающая костра, просто мерзость и чортъ побери!.. И потомъ нездоровье. И надо хоть что-нибудь дать въ печать. А между тѣмъ давно предстоитъ писать унизительно-нудное «финансовое» письмо, пропади оно пропадомъ, потому какъ всякое вдохновенiе на полгода убиваетъ напрочь. И передѣлкамъ, улучшенiямъ, задумкамъ и сомнѣнiямъ ни конца, ни краю! И такъ — день за днемъ, годъ за годомъ.

Но хорошо ли все это писанiе съ точки зрѣнiя общаго замысла? Упрекъ или ободренiе автору? Кто отвѣтитъ? Такiе вопросы возникаютъ, какъ правило, не тогда, когда книга пишется Божiимъ произволенiемъ. Они одолѣваютъ лишь тогда, когда въ работѣ наступаютъ антракты, когда книга не пишется. Все вродѣ бы какъ и ничего, а вродѣ какъ и ничего особеннаго! Обычная добротная проза. Но не болѣе. Не «Фаустъ» Гете. Нѣтъ! Спросишь одного, поинтересуешься у другого. «Ну что, братъ?» — «Да такъ, братъ, такъ какъ-то все». Какъ будто и хвалятъ… Но какъ хвалятъ? искренне? чтобы не обидѣть? А что тамъ думаютъ за глаза? Попросишь поругать — отчего же, могутъ и поругать, но ругаютъ вовсе не за то, за что слѣдуетъ ругать, а за какую-то чушь и вздоръ, не за то, что нужно. Ругаютъ по необходимости ругать. Откуда просить помощи, кромѣ какъ у Всевышняго? И ходишь ты со своимъ «грандiознымъ» замысломъ какъ баба на сносяхъ на десятомъ мѣсяцѣ, опаскудѣвши себѣ самому и приснымъ своимъ.

Примечания

1 Ну или тамъ какой другой обычай — 175 лѣтъ отъ сотворенiя «Безсмертныхъ душъ».

2 Любопытный примѣръ дискурсивнаго мышленiя лѣтописецъ «Мертвыхъ Душъ» описалъ сто семьдесятъ пять лѣтъ назадъ: «Доказательствомъ служатъ наши ученыя разсужденiя. Сперва ученый подъезжаетъ въ нихъ необыкновеннымъ подлецомъ, начинаетъ робко, умѣренно, начинаетъ самымъ смиреннымъ запросомъ: «Не оттуда ли? не изъ того ли угла получила имя такая-то страна?» или: «Не принадлежитъ ли этотъ документъ къ другому, позднѣйшему времени?» или: «Не нужно ли подъ этимъ народомъ разумѣть вотъ какой народъ?» Цитуетъ немедленно тѣхъ и другихъ древнихъ писателей и чуть только видитъ какой-нибудь намекъ или, просто, показалось ему намекомъ, ужъ онъ получаетъ рысь и бодрится, разговариваетъ съ древними писателями запросто, задаетъ имъ запросы и самъ даже отвечаетъ на нихъ, позабывая вовсе о томъ, что началъ робкимъ предположенiемъ; ему уже кажется, что онъ это видитъ, что это ясно — и разсужденiе заключено словами: «Такъ это вотъ какъ было, такъ вотъ какой народъ нужно разумѣть, такъ вотъ съ какой точки нужно смотрѣть на предметъ!» Потомъ во всеуслышанье съ каѳедры — и новооткрытая истина пошла гулять по свѣту, набирая себѣ послѣдователей и поклонниковъ».

3 Надо замѣтить, такихъ сподручныхъ антитезъ гоголевѣдѣнiе знаетъ немало: Гоголь-комикъ и Гоголь-трагикъ, Гоголь-малороссъ и Гоголь-россiянинъ, Гоголь-драматургъ и Гоголь-прозаикъ, Гоголь-проповѣдникъ и Гоголь-художникъ. Въ фильмѣ Михаила Швейцера послѣдняя антитеза усложнена: свѣтлый и почти неземной Гоголь-генiй, ангелъ-вдохновитель, патетичный и одухотворенный, воплощенная «чудная власть», пророчески повелѣвающая творить грандiозную поэму; и темный, земной Гоголь-творецъ, зябкiй, слабый и болѣзненный, изнуренный непосильной литературной заботой «Мертвыхъ Душъ». Самъ писатель не уставалъ настаивать на своей цѣльности, внутренней непротиворѣчивости: «Вы въ заблужденiи, подозревая во мнѣ какое-то новое направленiе» (С. Т. Аксакову). Тѣмъ не менѣе въ лирическiя отступленiя автора такiя антитезы тоже проникаютъ, именно тогда, когда онъ противуполагаетъ свою озорную и беззаботную свѣжесть лѣтъ наступившему охлажденiю зрѣлости. Но при этомъ надо имѣть въ виду, что всякiй Гоголь имѣетъ свое таинственное недоумѣнiе.

4 Я по привычкѣ говорю «подъ конецъ его жизни», хотя смерть застигла писателя на серединѣ писательскаго пути, это не тотъ «конецъ жизни», свойствами котораго выступаютъ дряхлость, неизлѣчимыя болѣзни, умственная немощь и прочiе атрибуты людей, которые лишь «числятся живущими». Лермонтовъ «подъ конецъ жизни»? Однако другой генiй, но прусскiй, такъ же болѣзненный, тщедушный и такъ же, какъ Гоголь, безбрачный, живя безвыѣздно и аккуратно въ своемъ Кенигсбергѣ, едва не дотянулъ до осьмидесяти лѣтъ.

5 Вотъ списокъ, слушавшимъ бѣловую рукопись — А. О. Смирнова и Л. И. Арнольди, С. П. Шевыревъ и М. П. Погодинъ, Аксаковы и родныя писателя, Ю. Ѳ. Самаринъ и А. С. Хомяковъ, А. П. Толстой и В. И. Назимовъ, М. А. Максимовичъ и И. В. Капнистъ, Д. А. Оболенскiй и А. О. Россетъ. Единственный читатель, а не слушатель бѣловика — М. А. Константиновскiй и, быть можетъ, архимандритъ Ѳеодоръ (А. М. Бухаревъ). Изъ всѣхъ ихъ свои отклики о сожженной рукописи оставила лишь половина упомянутыхъ. Изъ тѣхъ, кто откликнулся на вторую часть при жизни Гоголя, единственный отрицательный отзывъ принадлежитъ отцу Матѳѣю. С. Т. Аксаковъ и Ю. Ѳ. Самаринъ позднѣе, подъ впечатлѣнiемъ странной смерти сочинителя, нѣсколько измѣнили свое первоначальное положительное мнѣнiе о второй части поэмы, возникшее непосредственно послѣ авторскаго чтенiя рукописи.

Продолженiе | Хронологiя

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *